Священник Сергий Рыбаков написал для «Новой газеты» эссе о новом альбоме Светланы Бень (Беньки) и Евгения Кучмейно «Карова Белая». Он называет эту работу не просто музыкальным релизом, а цельным художественным и богословским высказыванием о человеке, страдании и надежде.
По словам Рыбакова, с августа 2026 года альбом сопровождает его практически постоянно. Речь идёт не только об эмоциональной вовлечённости, но о настоящем катарсисе — опыте, в котором музыка становится способом встречи человека с самим собой.
«Карова Белая» выходит далеко за рамки привычного альбома. Его можно воспринимать как философское размышление или богословский трактат, посвящённый человеческому существованию, смерти, памяти и возможности спасения.
«Этот альбом — убежище, в котором я укрываюсь вот уже несколько месяцев. И зову с собой тех, кому оно также необходимо», — пишет священник.
Он подчёркивает, что в этом произведении отдельные части нуждаются друг в друге. Из альбома невозможно вытащить несколько красивых хитов, а остальное выбросить.
Слушатель проходит драматургию телом: сначала трудно дышать, потом становится страшно и больно, а к концу обнаруживаешь, что всё ещё сидишь в своём «здесь» и продолжаешь жить.
Под музыкальной драматургией, по мнению автора, существует более глубокая — антропологическая. Альбом спрашивает, что остаётся от человека, когда за скобки биографии последовательно выносятся дом, семья, мирное существование, привычная культура и язык.
Ответ оказывается неочевидным: человеческое может обнаружиться в способности признать свою нужду в надежде и продолжить движение.
Рыбаков считает, что эта работа глубоко укоренена в нашем времени. Уже в первой песне среди почти детских образов возникает пронзительная просьба: «Спрячь меня, божья коровка, в Божью коробку ковчега — вокруг потоп».
Однако предмет альбома гораздо больше любой исторической эпохи. Это трактат о человеке в собственной хрупкости, когда спадает иллюзия защищённости и самодостаточности.
«Я хочу выжить и жить» — не лозунг сильного человека, а признание существа, которое понимает, что оно не такое уж сильное. Поэтому оно просит Дух подышать здесь, просит хотя бы на секунду мелькнуть в темноте лампочкой «Выход».
Человечность начинается не с автономии, а с обнаружения своей не-само-достаточности.
Субъективно для священника «Карова Белая» — это молитва. Не потому, что в ней много просьб и покаянных обращений, а потому, что сама структура обращения здесь молитвенная.
Молитва в самом глубоком смысле — это состояние человека, который обнаруживает предел собственной автономии и обращается к тому, кто больше его.
Рыбаков особенно ценит отсутствие дешёвого религиозного утешения и елейно-сентиментальных воззваний к «боженьке». Бог в альбоме Беньки не приходит отменить смерть и не обещает, что больше никогда не будет страшно.
Он каким-то образом присутствует внутри той реальности, которую невозможно отменить. Это очень взрослая религиозность, потому что она не требует от Бога сначала доказать свою утилитарную полезность.
Ключевая песня названа не «Бог» или «Воскресение», а «Карова Белая». Смерть приходит в образе совершенно земного домашнего животного и «слизывает человека».
Сама Бень говорит об этой песне как об улыбке человека, принимающего свою смертность и видящего смерть частью природного цикла.
Именно здесь альбом становится психотерапевтическим произведением. Человеку, переживающему своё страдание как «страдание Иова» на мусорной куче мироздания, «Карова Белая» ничего не объясняет.
Она делает нечто гораздо более ценное: составляет ему компанию. Она садится рядом и говорит: да, ты мокрый до нитки, ты распался, ты боишься смерти, но ты всё ещё здесь и ты не единственный, кто здесь оказался.
Самое сильное терапевтическое действие искусства, по мнению автора, состоит в том, что оно дарует человеку формы переживания и совладания, в которых страдание становится переносимым. То, что было бесформенной тревогой, получает слова.
То, что было одиночеством, обнаруживает голос другого.
Альбом начинается с евангельской формулы «Дух дышит, где хочет». Перед нами постапокалиптический мир, откатившийся до базовых настроек.
Но эта же фраза — признак Божественного присутствия везде, где, казалось бы, Его и быть не может. Особенно важен рефрен: «Я хочу выжить, я хочу выжить и жить».
Выживание — биологическая задача, а жизнь — экзистенциальная.
В финале появляется образ лампочки «Выход». Человеку не требуется даже спасение в полном смысле слова — ему нужно хотя бы увидеть знак эвакуационного выхода.
Тема всемирного потопа продолжается во втором треке «О, капитан, мой капитан!». Что если нет возможности спрятаться за спиной отважного капитана?
И приходит открытие: «Я капитан, я — мой капитан». Совладание с рулём жизни появляется не из уверенной самодостаточности, а из признания собственной нужды.
В песне «Слово» возникает образ отношений, внутри которых некий другой буквально создаёт мир. Однако существует «самое главное слово», «которое нас разорвёт снова».
Особенно страшный образ здесь: «Как я держала за мертвую руку весь мир, лежащий в чёрном пакете». Мир не просто разрушен — он имеет тело мёртвого человека.
Смысловым центром пластинки Рыбаков называет заглавную песню на белорусском языке. Образ возник из выражения, связанного с тем, как что-то «слизывает корова языком».
Корова — не ангел смерти, а белая, домашняя, кормилица — приходит ночью. Это улыбка человека, принимающего собственную конечность.