Должен ли автор любить своих героев? Вопрос звучит странно, ведь писатель вообще никому ничего не должен.
Любил ли Зощенко коммунальных бедолаг в калошах? А Чехов, при всём своём человеколюбии, разве не был порядочным циником?
Про Толстого и спрашивать неловко: временами кажется, что он нарочно карает персонажей не только несчастьем, но и стыдом, причём не всегда понятно, за что.
Однако именно это чувство мешает читать многих авторов вполне добротной современной русской прозы. Они своих героев часто не то что не любят, а прямо презирают.
Это свойственно, кажется, большинству российских писателей старше сорока пяти. Водолазкин, Славникова, Пелевин и другие слишком часто относятся к персонажам снисходительно, а то и с откровенным пренебрежением.
Презрение проявляется на всех уровнях текста. В романе Славниковой «Прыжок в длину» уже в первых абзацах появляются физрук с «водянистыми глазами-пузырями», физик с «неодинаковыми ломаными бровями и большим кадыком, похожим на древесный гриб», его мать — «важная, слегка оскаленная мумия» и тренер с «коричневой печеной лысиной и черной шерстью на груди, где запутался, будто комар, мелкий православный крест».
Поздний Водолазкин, возможно, и любит своего майора Чистова, но второстепенных персонажей — свидетельницу Жанну, гастарбайтеров «Лёлека и Болека» — явно числит по декоративному ведомству. Они становятся лишь прикладной иллюстрацией идей или подставкой для сюжета.
Отвращением к материалу пропитаны и многие книги Романа Сенчина. Семейство Елтышевых, например, неприятно от начала до конца.
Не спасает ни обстоятельность, ни социальная достоверность: они просто противны и автору, и читателям. Это чувство сквозит в каждом повороте сюжета, в каждой подробности и в каждом бедствии, которым Сенчин их подвергает.
Мотивация у него, конечно, благородная: он хочет проявить важную истину о том, что человек — существо в целом подлое и неумытое.
Та же история приключилась и с Глуховским в «Регистрации». Перед нами текст, цель которого — жизнеописание плохих поступков не очень хороших людей в отвратительных обстоятельствах.
Многие оправдывают авторское презрение тем, что неча на зеркало пенять, коли рожа крива. Но проблема не только в оригинале, а и в отражении.
Татьяна, Виталя, Кристинка неприятны не потому, что они живые и узнаваемые, а именно потому, что автор специально создал их уродливыми куклами. В те моменты, когда герой действительно оживает в диалогах или поступках, он вдруг становится читателю ближе.
Иной коленкор у Сергея Шаргунова: ему кажется, что неаппетитные сравнения и эпитеты делают его тонким наблюдателем. В отличие от Сенчина и Глуховского, ничего принципиально дурного о человечестве он сказать не имеет.
Скорее, ему важно властвовать над своими героями и делать их, ради пущей выразительности, нарочито характерными.
«Что же делать, если в жизни они такие?» Такие или не такие — вопрос не литературный, а гуманитарный и субъективный. Классики показывают иной подход.
Толстой, конечно, свысока взирает на людскую возню, но ему не удается избавиться от личных отношений с персонажами: кого-то он любит, с кем-то мучается, а кого-то страстно ненавидит, и это заметно. Чехов — великий циник, но и великий сочувственник; гротескное уродство вдруг сменяется у него светом одушевления, и даже самый ничтожный персонаж вызывает симпатию или хотя бы жалость.
Зощенко настолько входил в роль «своего парня», что читатели всерьёз считали автора одним из его героев.
Среди российских писателей, родившихся позже, презрение к персонажам встречается реже. Тридцатилетние повзрослели в эпоху, когда нравы начали смягчаться, а обычаи — меняться.
То, что раньше казалось нормальным уровнем сарказма, стало ощущаться как неуместное и токсичное. Минимальные эмпатия и такт вошли в круг требований при общении и автоматически были привнесены на уровень письма.
Это не значит, что возраст или эпоха — помеха писательскому состраданию. Но чтобы встать выше общественного уровня, нужно его отрефлексировать.
Для этого необходим талант, объединяющий писательское и человеческое. Алексиевич и Петрушевская, каждая по-своему, умеют сделать героя живым и заставить читателя понимать, а не только ужасаться.
Уважение к персонажам не означает непременной любви или принятия. Оно означает аналитическое понимание и учёт реальности, которую автор описывает.
Это заставляет сочувствовать в точном смысле слова — обнаружить в себе нечто общее с реакциями и чувствами героя. И даже относясь к нему безжалостно, всё же ощущать родство.
Если же герои автору абсолютно чужды, такой взгляд неизбежно упрощает картину. Попытка не удалась.
Не выполнена та самая задача, ради которой автор берётся за перо: показать, каким бывает человек, ведь без эмпатии получаются не люди, а людишки.