Москва теряет воздух: колонка о том, как город превращается в бездушный мегаполис

На недавней выствке в фонде «Московское время» произошел покзательный разговор. Женщина, разглядывавшая черно-белые фотографии Игоря Стомахина, внезапно призналась, что не может смотреть на эту Москву - у нее «сердце разрывается». Она хотела переснять снимки для подруги, которая уже сорок лет живет в Бостоне, но не смогла. «Это не та Москва, которую она знала. Это совсем другая Москва», - объяснила она.

Для нее конец 80-х и начало 90-х - время тяжелое, переехавшее ее «колесом». Но у автора колонки, опубликованной в «Новой газете», те же снимки вызвали совсем другие чувства. На этих фотографиях, по его мнению, запечатлен настоящий московский воздух - субстанция бесплотная, но удивительно внятная и ощутимая.

Вот дети в нелепых платьицах и пальтишках из «Детского мира», вот шлюз на Яузе с рабочими судами, очередь во дворе за бананами, девушка, принимающая стеклотару, московские хиппи у магазина «Турист» на улице Кирова. Вот весы в Парке Горького за деесять копеек, женщина, сдающая в аренду пустые стаканы у автоматов с газировкой, коммунальная кухня с рядами кастрюлек на гвоздях. Время неласковое и неприглядное, но настоящее - оно обволакивает город, как взвесь эмоций, сырая, тревожная и отчаянно верящая в будущее.

Сейчас этот воздух исчез. Автор описывает, как в его районе Черемушек высоченные башни новых жилых комплексов буквально заслонили небо. Раньше были видны луна, закаты и верхушки тополей, теперь - только крошечный кусочек неба. «Воздух отобрали - причем как-то не спросив», - замечает он. Москва, по его ощущениям, превращается в Пекин образца 2013 года - ландшафт из огромных многоэтажек, поднявших город в небо, но лишивших его неба снизу.

Впрочем, жизнь продолжается. На местном пруду утки снова вывели девять птенцов, к радости и алкоголиков, опохмеляющихся с утра, и ночных парочек, и рыбаков с удочками. Звенит трамвай, шелестит сухая августовская листва, падают в траву дикие яблоки и груши, кругом стройка и ремонт, но девушки ходят в легких платьях. «Да что ты с ней сделаешь, с этой Москвой!» - восклицает автор. Вот только воздуха стало меньше.

Размышляя о природе тоски по старому городу, он вспоминает спор со знакомыми о «украшательстве» бульваров. Ему казалось, что пустые бульвары с газетными стендами и общественными туалетами, с их экзистенциальной пустотой и одинокими прохожими, не обязяны быть такими вечно. Но когда он прошелся по Тверскому бульвару в разгар эпохи благоустройства, то увидел беседки, клумбы, столы для пинг-понга, павильоны с медом и сувенирами, площдку для французской игры в шары. Однако это оказалась не новая Москва - в 40-60-е годы на бульварах тоже торговали мороженым и газировкой, играли оркестры и работали летние эстрады. «Старое» снова стало «новым».

Возможно, идеал нынешних архитекторов «московского чуда» - это причесанная и отретушированная брежневско-андроповская Москва с фотографий Николая Рахманова: широкие улицы, аккуратно одетая толпа, яркие цвета, памятники советского модернизма. Москва до перестройки, до того самого воздуха перемен, от которого многих до сих пор «физически подташнивает». Но автор сомневается, что подлинная матрица сегодняшнего города находится именно там.

Он обращается к книге Сергея Белякова «Парижские мальчики в сталинской Москве», посвященной сыну Марины Цветаевой Георгию Эфрону (Муру). В 1940 году жизнь в столице била ключом: в гостинице «Москва» устраивали балы с конфетти и серпантином, рестораны работали до четырех утра, повсюду играл джаз. В Большом театре давали «Пиковую даму», в Театре оперетты - «Сильву», в Доме союзов шел вечер еврейского юмора. Мур фланировал по Тверской и записывал в дневнике: «С весной Москва похорошела. Женщины стали красивее, интереснее».

При этом саму Цветаеву новая Москва без кустов и деревьев, но с обилием автомобилей, пугала. Она судорожно цеплялась за руку провожатых, перебегая «серую асфальтовую пустошь» Кудринской площади, хотя приехала не из глухой деревни, а из Парижа. Москва того времени, по ощущению автора, буквально торговала беззаботностью и «легкостью бытия» как товаром - поштучно и вразвес.

Сегодняшние попытки воссоздать эту легкость выглядят искусственно. Автор описывает фестиваль «Театральный бульвар», который проходит в Москве третий год подряд. Год назад он видел на Чистых прудах настоящую мистерию - выступление коллектива «Пух и прах» с их «Колким пухом», процессию «ангелов» с пуховыми крыльями и огромный духовой оркестр. В этом году уличного театра почти не осталось. Исключением стала лишь рэп-опера на тексты «Слова о полку Игореве», поставленная с участием случайных прохожих.

В основном же на сцену выходили профессионалы. У метро «Чистые пруды» почти каждый вечер исполняли арии из оперетт, люди приходили загодя, чтобы занять места. Но когда ведущий объявил выход взрослых людей в пионерских галстуках, которые хором запели «Легко на сердце от песни веселой», автор понял: воздуха стало меньше и здесь. «Не легко на сердце-то. На самом деле. С какой стороны ни посмотри», - заключает он.

Ввязываться в спор о старой и новой Москве - дело гиблое, можно не вынырнуть из вязкого тумана аргументов. Но ощущение, что город вытекает, теряет содержание и душу, превращаясь в труху, остается. И дело, как выясняется, совсем не в новостройках.