В России сложился режим необъявленного чрезвычайного положения, отменяющий право

В России действует федеральный конституционный закон «О чрезвычайном положении», принятый в 2001 году. Согласно ему, ЧП - это особый правовой режим, который допускает ограничение прав и свобод граждан.

Вводится он указом президента, который затем утверждает Совет Федерации. Максимальный срок - 30 дней по всей стране или 60 дней в отдельных регионах с возможностью продления.

Основанием для введения ЧП закон называет обстоятельства, которые напрямую угрожают жизни и безопасности людей либо конституционному строю. Устранение этих угроз невозможно без применения чрезвычайных мер.

Цель режима - защита прав человека и самой конституционной системы.

Президент имеет право ввести чрезвычайное положение, но не обязан делать это даже при наличии формальных оснований. Однако если государственные органы временно получают особые полномочия, приостанавливающие права граждан, это требует издания специального указа.

Без него любые чрезвычайные меры теряют легальность.

Закон подробно описывает меры, которые становятся законными только в условиях ЧП. При эпидемиях или эпизоотиях это карантин, ограничение передвижения, санитарные и ветеринарные мероприятия.

Если бы изъятие и уничтожение скота в Новосибирской и других областях проводились в рамках ЧП, они должны были быть санкционированы президентским указом. В документе требовалось бы указать характер эпизоотии, порядок и размер компенсаций.

Без такой регламентации принятые «ветеринарные меры» оказались больше похожи на разбойный набег и вызвали справедливые протесты. Приостановка прав собственников в этом случае не имела законных оснований.

Аналогичные вопросы возникали во время ковидных ограничений в 2020-2021 годах, при подавлении массовых беспорядков в Башкортостане в 2025-м и в связи с нынешними пожарами на нефтебазах.

Совокупная практика отмены конституционных прав после начала СВО достигла такого предела, за которым страна уже четыре года живёт в условиях необъявленного, но фактически действующего чрезвычайного положения. Даже запредельная тяжесть наказаний по «антивоенным» статьям, отменяющая принцип соразмерности, указывает на чрезвычайный характер этих квазиправовых практик.

После событий октября 1993 года в Москве чрезвычайное положение в РФ ни разу не вводилось. Связывать себя рамками закона, принятого совсем в другие времена, никто не считает нужным.

Теорию чрезвычайного положения в 1930-е годы детально разработал немецкий правовед и сторонник нацизма Карл Шмитт. Она неразрывно связана с его пониманием суверена - диктатора, который не устанавливает право подобно беспомощному парламенту, а вводит ЧП и отменяет право.

Для решений главы государства без лишней волокиты Шмитт ввёл термин «децизионизм».

В сегодняшней России парламент полностью послушен администрации президента, поэтому прерогатива отменять Конституцию на уровне законов делегируется Федеральному собранию. Часто это законы лишь по форме, а по сути - исключения, приостанавливающие действие Конституции и лишающие целые категории граждан прав, которые невозможно защитить в суде.

Чрезвычайный характер носит статья 207.3 УК о «фейках», срочно одобренная после начала СВО в марте 2022 года. С её помощью фактически учредили прямо запрещённую Конституцией цензуру.

Чрезвычайными являются и все законы, устанавливающие антиконституционную дискриминацию для «иностранных агентов».

Поскольку приостанавливать Конституцию точечно или по секторам может только суверен, ему приходится делегировать это «право» вниз по ступеням исполнительной и судебной власти. Нормативные чрезвычайные меры реализуются в персональных решениях: кого-то объявляют «нежелательным», кого-то запускают под «карусельные аресты» или отправляют в дальние колонии.

«Право» игнорировать презумпцию невиновности и другие конституционные гарантии делегируется силовикам и судам.

Однако передавать вниз полномочия приостанавливать закон - совсем не то же самое, что делегировать право его применения по ясной норме. Команда на отмену права в конкретной точке спускается неформально и предполагает инициативу и даже выдумку исполнителей, которые действуют кто во что горазд.

В конце марта 2026 года перед местными органами власти поставили задачу не допустить митингов против ограничений интернета. Где-то действие Конституции в части права на мирные собрания приостановили под предлогом ремонтных работ, где-то - из-за проведения гуляний.

Администрации Москвы и Петербурга просто сослались на старые «ковидные» ограничения. В Екатеринбурге к противостоянию с митингующими привлекли активистов «Русской общины», делегировав «право» на антиконституционное насилие на уровень парамилитарной организации.

Суверен, периодически повторяющий мантру о необходимости соблюдать законы, оказывается как бы ни при чём: чрезвычайное положение оформляется на более низких уровнях, а он такого указа не подписывал. На деле в «законодательном» режиме работает риторика публичных выступлений самого суверена и уполномоченных лиц - спикера, депутатов Госдумы и ведущих политических телешоу.

Пропаганда и есть тот вектор, который указывает правоприменителям, чего ждёт от них государство.

Объявленное по закону чрезвычайное положение носит временный характер, и это его сущностная черта. Вводимые де-факто чрезвычайные меры не ограничены во времени.

Они вытекают из почти официального, пусть и на уровне риторики, рассмотрения государства РФ как «Катехона» - единственной силы, препятствующей приходу либерального «Антихриста». Такое фактическое ЧП просто не может быть отменено, поскольку подразумевается, что это героическое противостояние вечно вплоть до конца света.

Шмитт различал комиссарскую и суверенную диктатуру. Первая ставит целью вернуться к прежнему нормальному состоянию - этому соответствует и российский закон о ЧП.

Суверенная диктатура нацелена на переучреждение государства, то есть революцию, прерывающую право и отменяющую прежнюю нормальность. В сегодняшней России чрезвычайные меры вводятся под предлогом сохранения традиций и «нравственных ценностей», которым угрожают «враги».

На деле эти меры - часть растянутой во времени контрреволюции, отменяющей как норму первую и вторую главы Конституции 1993 года.