Хишам Матар, Эмиль Ажар и Роман Полански: три главные книжные новинки недели

В рубрике «Книги недели» - три ярких новинки, которые объединяет тема изгнания, памяти и поиска человечности. Это роман современного классика Хишама Матара об эмиграции и диктатуре, ажурная проза Эмиля Ажара (Ромена Гари) и воспоминания режиссера Романа Полански о Холокосте - событиях, после которых, чтобы начать говорить, приходится заново изобретать язык.

Действие романа Хишама Матара «Мои друзья» (перевод Марии Александровой, «Фантом Пресс») разворачивается в Лондоне, куда трое ливийцев попадают в годы диктатуры Каддафи. Их связывают общая память, страх перед репрессиями - режим дотягивается до Европы - и опыт жизни в изгнании. Событий в книге мало, но каждое из них, как и в настоящей эмиграции, обретает особый вес.

Точкой невозврата становится реальная трагедия - расстрел демонстрации ливийских диссидентов у посольства Джамахирии в Лондоне 17 апреля 1984 года. Тогда из здания дипмиссии открыли огонь, погибла женщина-констебль Ивонн Флетчер, а одиннадцать протестующих получили ранения. Среди них оказались главный герой Халед и его друг Мустафа. Эта травма - и физическая, и психологическая - предопределяет почти всю их дальнейшую жизнь.

Матар пишет о том, как диктатура наносит раны, которые не заживают еще долго после ее падения. Даже благородное противостояние режиму с оружием в руках способно изменить человека до неузнаваемости. Политическая эмиграция в самую благополучную страну все равно означает разрыв и потерю родины. При этом роман во многом читается как деколониальный - и как нельзя более актуальный сегодня, когда Европа отнюдь не стала более открытой к мигрантам.

Одна из важнейших тем книги - стигматизация жертвы. У нее есть даже предметная метафора: шрамы на теле Халеда. Со временем они почти не болят, но продолжают мучить его душу. Он стыдится показывать их близким и любимой девушке, плавает только в майке. Психологический ужас тирании в том, что она заставляет жертв чувствовать себя виноватыми.

Грустная ирония в том, что Халед оказался на той демонстрации случайно и уже собирался уходить, когда раздались выстрелы. Но именно эта кровь дала ему возможность остаться в Англии и жить так, как он хочет. Вывод писателя гуманистический, но не радостный: невозможность вернуться на родину всегда трагична. Даже Арабская весна и обретенная свобода не могут служить утешением за годы, прожитые вдали от дома - будто не тобой, а кем-то другим.

Повесть Эмиля Ажара «Вся жизнь впереди» вышла в новом переводе Натальи Мавлевич (Corpus). Сюжет пересказывать почти бессмысленно: арабский мальчик Мухаммед, сын проститутки, живет на воспитании у пожилой еврейки Розы. В ее квартире много таких же детей - она растит их как может, не давая умереть с голоду. Своих детей у нее нет, и нить от шестидесятых годов тянется назад к сороковым, к Холокосту.

Текст воспринимается как утопия. В какой-то момент становится ясно, что история работает в обе стороны: мальчик помогает Розе так же, как она - ему. Вопросов роман ставит столько, что на некоторые мы отвечаем только сейчас. Мухаммед размышляет об эвтаназии, национальной и религиозной розни, положении мигрантов. Кажется, Ромен Гари заглядывал как минимум на полвека вперед.

Умолчания в тексте едва ли не важнее сказанного напрямую. Герои знают о Холокосте, но пока не могут о нем говорить. Мухаммеду известно, что немцы зачем-то забирали евреев в особые «дома», а Роза предпочитает не вспоминать. Оказавшись в положении отверженных, люди объединяются вопреки различиям: евреи, арабы, африканцы, проститутки создают маргинальный, но куда более справедливый мир, основанный на сочувствии. Это напоминание, что можно жить иначе - и легкая грусть от того, что говорит нам об этом не реальная жизнь, а литература.

Воспоминания Романа Полански «Не бегите! Идите шагом! Как мы пережили Холокост» - это рассказ 2006 года для мемориального проекта Фонда «Шоа». К этому тексту великий режиссер шел всю жизнь и карьеру. Почти любую его картину можно воспринимать как невысказанное размышление о Холокосте, пока наконец на экраны не вышел «Пианист».

Полански вспоминает фабульно, по хронологии, чтобы уйти от искушения сразу осмыслить происходящее. События сменяют друг друга как кадры: арест матери, ликвидация гетто, чья-то смерть. Память монтирует их ассоциативно - внутри каждого события-кадра есть что-то, на что еще надо обратить внимание. Рассказ об аресте сестры сопровождают небольшие воспоминания о ней, упоминание друга Стефана - краткая история его семьи.

Режиссер часто смотрит через «двойную оптику», проецируя воспоминания на городские реалии Кракова. Меняются названия мест, других просто не остается - и он старается упоминать о них как о немногих точных ориентирах. Но лучше всего дать слово самому Полански. Он вспоминает, как во время проверки в дом пришли два немецких офицера, и один из них нагайкой сбил шляпную коробку, куда мать спрятала булочки: «Я уже точно не помню, наверное, от волнения этот момент стерся из памяти, но знаю, что ничего не произошло. Он саркастически рассмеялся и пнул коробку ногой или сделал еще что-то подобное. Второй офицер поиграл с моим мишкой и ушел вместе с ним, не знаю почему. Так моему мишке пришел конец. На этом все закончилось, больше в этот день ничего не произошло».