Три исторических новинки: как брак, мемуары и вера сформировали Европу
Три новые книги по истории Европы - от средневековой Франции до религиозных войн - показывают, как личные отношения, политические амбиции и вопросы веры веками формировали западный мир. В фокусе внимания - брак как основа стабильности, мемуары опальной принцессы и истоки протестантизма.
Жорж Дюби, один из последних титанов французской школы «Анналов», в книге «Рыцарь, женщина и священник» исследует брак в средневековой Франции. Для него семейные отношения - не просто частное дело, а ключевой узел, который на протяжении почти тысячи лет обеспечивал обществу уникальную стабильность и напрямую определял большую политику. Династические союзы, подобные браку Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского, породившему современную Испанию, были настоящей политической силой, о которой нельзя забывать.
Дюби не просто строит теоретические модели, а постоянно «приземляет» их примерами из реальной жизни. Его герои - рыцарь, женщина и священник - с одной стороны, настоящие архетипы Средневековья, а с другой - живые люди, которые любят, умирают и, главное, женятся. Историк показывает, как между идеалами куртуазной любви, культом Богоматери и рыцарским служением возникало мощное напряжение. Этот конфликт мечты с действительностью, по его мнению, создавал «горючий дух» эпохи и заставлял общество постоянно преодолевать само себя.
При этом будущие жены и мужья, проникнутые сознанием долга и христианским смирением, готовы были вступить в брак с тем, на кого им укажут. И хотя никакой статистики здесь нет, возникает ощущение, что семейная жизнь в ту эпоху была в целом счастливее, чем сегодня. Однако тут же хочется спросить: а как быть с живыми людьми, а не с «количеством»? Не теряется ли человек в этой истории повседневности? Выборка и примеры французского историка, конечно, очень субъективны, но они репрезентативны в рамках его концепции. Самое интересное в том, что средневековое общество верило в тот способ описания себя, который и старался реконструировать Дюби. Несмотря на возможные упреки в идеализации, его метод остается одним из самых убедительных способов восстановить дух Средневековья.
Совсем другой срез эпохи открывают впервые переведенные на русский язык мемуары Анны Марии Луизы Орлеанской, герцогини де Монпансье. XVII век по праву считается великим веком Франции - временем Паскаля и Ларошфуко, Корнеля и Расина, Мольера и Люлли, Версаля и самого блестящего двора Европы. Но одновременно это эпоха бесконечных войн, отмены Нантского эдикта и возобновления преследования гугенотов. Сегодня кажется, что главное, оставшееся от того времени для истории, - его самосознание, и именно в эти десятилетия возникает выдающаяся мемуарная культура Франции.
Человек обращается к себе не только чтобы описать исторические и чаще всего трагические события, свидетелем и участником которых он был, но и чтобы лучше понять себя. Отсюда возникают три главных мемуарных памятника эпохи: дневники кардинала де Реца, герцога де Сен-Симона и «Великой Мадемуазели», как называли герцогиню де Монпансье. Чтение ее мемуаров - занятие сколь необычное, столь и увлекательное, и не случайно поклонником этого текста был сам Марсель Пруст. Огромное количество имен, фамилий, титулов, событий и деталей, в которых помогает разобраться исчерпывающе полный комментарий, создает что-то вроде роскошного занавеса. На его фоне и происходит главное действие: Фронда, интриги, политика как искусство возможного.
«Великая Мадемуазель» была натурой очень страстной и если чему-то отдавалась, то со всем пылом своих чувств. Поэтому особенно интересно следить за ее характером, явно не вписывающимся в наши представления об эпохе. Много ли в XVII веке женщин, которые вдруг не просто осознали и создали собственную политическую субъектность, но и на самом высоком уровне участвовали в гражданской войне? Герцогиня де Монпансье набирала и распускала отряды, пусть и небольшие, вступала в союзы и разрывала связи с самыми могущественными людьми своего времени, очевидно влияя на принятие решений. Конечно, в ее жизни и в ее великих мемуарах находилось место автобиографическому мифу и элементу придворной игры, вдруг перенесенному из-за стен дворца на поле боя.
Но всё это не так важно, как ее исключительный литературный талант, умение передать интригу в тексте, горделивое, а порой и самоироничное звучание авторского «Я» со страниц этой книги. Ей тоже приходилось ломать предубеждение против женщины в политике, и она с этим блестяще справилась. Каждый раз, принимая решение вмешаться в политические баталии, Анна Орлеанская руководствовалась и разумом, и чувствами, и феодальной иерархией, коей была предана. Это не мешало ей всерьез задумываться об ограничении королевской власти, пусть и за счет укрепления прав дворянства. В отличие от большинства политиков дня сегодняшнего, она исповедовала свои взгляды гораздо более открыто и оставалась им верна.
Ее мемуары - не ламентации по поводу «времен и нравов» в духе Ларошфуко, не попытка оправдаться в духе кардинала де Реца и даже не обреченное стремление зафиксировать ускользающую реальность в духе герцога де Сен-Симона. Она хотела прежде всего понять себя в истории. Высокий титул гарантировал ей свободу от политического преследования после того, как ее дело было проиграно, и доказывать лишний раз свою правоту ей тоже было не надо - она считала, что сделала это своими поступками. К написанию книги своей жизни она подошла со всей основательностью, понимая, что творит новый жанр литературы. Перед нами, возможно, лучший автопортрет на фоне эпохи, к тому же блестяще переведенный на русский язык.
Третья новинка, книга Анны Серегиной «Расколотый храм. Реформация в Европе», закрывает собой огромную лакуну. За редким исключением лучшие работы по истории протестантизма выходили на русском еще до революции, и это понятно: марксистская интерпретация крайне ограничивала набор тем для исследования великого религиозного раскола западного мира. С легкой руки Макса Вебера представление о том, что протестантская этика сформировала дух капитализма, стало восприниматься едва ли не как истина. Советские историки вроде бы понимали, что событие это важнейшее, без преувеличения изменившее ход мировой истории, однако из-за его тесной связи с религией предпочитали обходить тему стороной.
Исключением был лишь один сюжет - Крестьянская война в Германии, которой посвятил одну из своих классических работ Фридрих Энгельс, благодаря чему эта тема еще оставалась в исследовательском поле. Но и то с важной поправкой: не следовало советским историкам переоценивать значение религиозного фактора, иначе бы и сама коммунистическая идея предстала как утопия. Сказанного уже достаточно, чтобы понять: прекрасно написанная и великолепно иллюстрированная книга Анны Серегиной перебрасывает настоящий историографический мост над бездной.
Автор напоминает, что Реформация возникает далеко не на пустом месте, а следует важнейшей традиции - попыткам сделать церковь немного ближе к людям, чтобы спасти больше душ. Человек хочет читать Писание на понятном языке, чтобы верить еще глубже и еще лучше осознавать, во что верит. Если более-менее современный западный мир с этого и начинается, то речь идет о праве на свободу совести и на доступ к знанию. Главный парадокс Реформации в том, что ее начинают люди, верившие в Бога так глубоко, как нам не дано даже представить. Религиозные страсти Мартина Лютера, Филиппа Меланхтона, Жана Кальвина лучше всего свидетельствуют об их искренности, о неравнодушии, о желании постичь истину и не идти на сделку ни со своей совестью, ни с государством.
Даже вспышки религиозного фанатизма протестантов становятся лучше понятны в этом контексте. Протестантизм стоит у истоков первых современных революций и первой же политической мысли Нового времени, настаивая на свободе совести, начинающей уже всю остальную свободу. Реформация и была революцией, причем одной из самых мощных и влиятельных в мировой истории. Расширяя контекст вглубь Средневековья, автор показывает, что зерна Реформации были посеяны еще тогда, когда церковь пользовалась почти неограниченной властью и, казалось, ничто не предвещало ее кризиса. Средневековое общество религиозно по самой своей сути, обряды и ритуалы образуют саму ткань жизни и организуют повседневность, а значит, внимание к религии в таком мире будет особенно острым. С этой точки зрения Реформация - один из немногих почти объективных исторических процессов, который должен был рано или поздно произойти.
