Споры о романе Глуховского показали тоску по великой литературе

Новый роман Дмитрия Глуховского «Регистрация» взорвал социальные сети и оппозиционный YouTube. Книгу, которую автор сам выложил в открытый доступ, обсуждали так яростно, что спрятаться от этих разговоров не мог даже тот, кто давно не прикасался к современной прозе.

Пришлось читать.

Первые же двадцать страниц заставили многих усомниться в художественной ценности текста. Один из читателей, по его собственному признанию, немедленно написал старшему коллеге-филологу с вопросом: как можно всерьёз спорить о романе, если автор путает ранец с рюкзаком?

Коллега ответил, что сам факт серьёзного обсуждения уже многое говорит о читателях.

В тексте и правда хватает странных фраз. «Сашка всеми тремя своими ипостасями следил за ними внимательно, слушал разговор», «Ульяна оторвалась от бесполезной инструкции, обернула ухо», «Ульяна, как сорока клювом, наклевала своими ногтями у нее из пригоршни монет» - такие конструкции встречаются на каждой странице.

Обсуждать это в филологических терминах, по мнению автора рецензии, просто нет смысла.

К стилистическим проблемам добавились фактические. Читатели заметили «растяжки над Ленинским проспектом», незнание транспортной системы Москвы и полное непонимание того, что книги иноагентов на четвёртый год боевых действий исчезли с полок столичного «Дома книги».

Ошибок набралось примерно на все триста с лишним страниц.

Однако споры вокруг «Регистрации» интересны не литературными достоинствами книги, а тем, что они рассказали о самих читателях. Фейсбук, конечно, ненадёжный инструмент социологии, но сейчас он сработал: о романе высказалась, кажется, большая часть оппозиционной интеллигенции - и уехавшей, и оставшейся.

Картина получилась похожей на очередь в регистратуру одной на всех поликлиники. Каждый принёс туда свой диагноз и говорил о том, что болит именно у него.

Самым больным местом ожидаемо оказался старый спор между уехавшими и оставшимися.

Оставшиеся обвиняли уехавших в субъективности и одномерности, уехавшие оставшихся - в компромиссности и слабости. За четыре с половиной года спор этот никому не надоел, и он готов разгореться заново в любой момент.

Аргумент о том, что нельзя писать о событиях не с места событий, стал в этой полемике атрибутом комплекса неполноценности и обиды на чужую свободу.

Второй распространённый диагноз - тоска по великой русской литературе. «Регистрацию» сравнивали с «Войной и миром», «Преступлением и наказанием», «Шинелью» и «На Западном фронте без перемен».

Игорь Эйдман заявил, что роман написан в жанре физиологического очерка, и провёл линию традиции от натуральной школы через Успенских к Достоевскому.

Кто-то ехидно заметил в комментариях, что четыре с половиной года все смеялись над перлами Z-писателей, а когда автор из противоположного лагеря написал нечто подобное, сразу выяснилось, что это новый Толстой. Причин у этой тоски две.

Первая - тяжесть времени, в котором мы живём. В такой момент особенно хочется, чтобы тебе хоть что-нибудь объяснили про тебя самого: зачем весь этот ад и какую роль в нём должен сыграть лично ты.

Ответить на такие вопросы может только по-настоящему великое искусство, а оно, как Годо, всё не приходит.

Вторая причина - ожидание, что время, требующее напряжения всех сил, должно породить равное по мощи искусство. Но пока не породило.

О поэзии и театре говорят как о переживающих расцвет, а проза, способная сказать о времени что-то такое, что станет классикой, молчит.

На первом году претензий к прозе не было: это жанр небыстрого реагирования. На втором тоже никто ничего не требовал.

На третьем читатель начал роптать. Сейчас раздаются голоса, призывающие к смирению: мол, прозу надо писать лет через десять после окончания событий.

Но эти голоса редки.

На самом деле прозу надо писать тогда, когда этого хочется прозаику. И хорошей прозы о России времён февраля написано уже много: «Дневник конца света» Ключаревой, «Питомцы» Беркович, «Фокус» Степановой, «Сиди и смотри» Бульбенко и Кайдановской.

Просто книги эти написали не звёзды книгобизнеса, и распиарены они меньше «Регистрации». Но запомнятся на дольше.

Для по-настоящему великого романа о сегодняшнем дне автор должен по-настоящему интересоваться теми, о ком пишет. Дмитрий Быков написал в своей рецензии, что время сейчас непригодно для великих романов - слишком одномерное и примитивное.

С этим трудно согласиться: более сложного и многомерного времени не представить.

Это время, когда один и тот же человек каждый день рискует жизнью, развозя гуманитарную помощь, искренне ненавидя боевые действия, и при этом так же искренне поддерживает политику партии. Это время, когда дед, всю жизнь проповедовавший демократические ценности, вдруг начинает называть украинцев хохлами и топить за ядерный удар, а потом едет выцарапывать из СИЗО внучку, задержанную за мирный протест.

Это время невероятно сложных людей, шекспировских трагедий внутри каждой семьи, многослойных характеров, абсолютного героизма и абсолютного падения. Принцип «большое видится на расстоянии» перестал работать: на расстоянии не видится ничего.

Чтобы хоть что-то понять, нужно подходить вплотную, разговаривать глаза в глаза и работать с ювелирной аккуратностью.

Именно поэтому роман Глуховского кажется многим опоздавшим. Дело не в «растяжках над Ленинским» и прочих деталях из лужковской Москвы.

Роман опоздал по способу говорения: если бы он вышел на второй год, даже со всеми ошибками он, может быть, хоть что-то объяснил бы нам про нас самих.

Но сегодня, в сентябре 2026 года, этот текст никому ничего нового о себе не сообщает. В лучшем случае он компилирует журналистские материалы, не извлекая из них художественного смысла.

И главное - он продолжает говорить с читателем на языке, который внутрироссийский дискурс уже перерос.

Никакие «уехавшие» и «оставшиеся» больше не интересны. Никаких классификаций, групп и общностей уже нет.

Распавшиеся семьи начали собираться обратно, изобретая заново общий язык. Уже видна сложность, уже страна перестаёт делиться на тех, кто за белых, и тех, кто за красных.

Пора учиться ставить дифференцированные диагнозы и различать в очереди в регистратуру живых людей, а не Акакиев Акакиевичей.