Социолог оценила реальный масштаб оппозиции в России по четырем индикаторам

На прошедших выборах не была представлена оппозиция, она отсутствует в публичном пространстве, и аналитики привычно повторяют, что ее почти нет в России. Социолог Анна Кулешова предлагает оценить реальную ситуацию с помощью четырех индикаторов, понимая под оппозицией не только организованные партии, но и всех, кто не разделяет официальную политику властей, прежде всего в отношении военных действий.

Первый индикатор - опросы общественного мнения. Они проводятся в условиях серьезных ограничений, поэтому люди часто дают социально одобряемые ответы.

Россияне не могут свободно отвечать полстерам, поскольку не знают, кто именно звонит, а номер телефона привязан к паспорту. За осуждение политики можно получить до десяти лет тюрьмы, и исследователи фиксируют высокий уровень отказов от участия в опросах.

Противники военных действий в три-четыре раза чаще сторонников признаются, что опасаются высказываться на политические темы. Страх заставляет людей выбирать самый безопасный вариант ответа, поэтому публикуемые цифры поддержки власти выглядят очень высокими.

Эти данные внушают несогласным, что они в одиночестве, и это неплохо работает для понижения морального сопротивления.

Однако от 17% до 24% россиян открыто говорят социологам, что не поддерживают боевые действия. В 2026 году «Левада-центр» фиксировал 17% таких респондентов в марте и 24% в июне, а по данным ВЦИОМ, доля несогласных держится около 19-20%.

Среди молодежи до 24 лет действия армии поддерживают меньше половины.

Если взять наименьшую цифру в 17%, то от 112 миллионов совершеннолетних граждан это примерно 19 миллионов человек, которые готовы открыто заявить о своем несогласии даже в таких условиях. Это больше населения Нидерландов.

По июньскому замеру «Левада-центра» речь идет почти о 27 миллионах, что сопоставимо с населением Австралии. Все эти люди говорят «нет» вслух, не имея политического представительства внутри страны.

Второй индикатор - структура государственных расходов. Поведение самого государства, тратящего колоссальные ресурсы на недопуск политической конкуренции и обеспечение лояльности, очень показательно.

Если бы оппозиция действительно была ничтожна, властям вряд ли понадобились бы блокировки, цензура, уголовные дела, запреты организаций и огромный аппарат политического контроля.

В бюджете на 2026 год расходы на полицию, Росгвардию и спецслужбы выросли примерно на 13%, почти до 4 трлн рублей. Средняя по регионам выплата за подписание военного контракта достигла рекордных 1,8 млн рублей, а траты на вознаграждения вербовщикам выросли более чем вдвое.

При этом темпы набора контрактников снижаются, и государству приходится платить все больше, чтобы купить участие людей или хотя бы их лояльность.

Третий индикатор - видимое несогласие. Правозащитники признают политическими заключенными 1673 человека и отмечают уголовное преследование 5500 человек по политическим мотивам.

Зафиксировано свыше 400 актов саботажа на железных дорогах и в военкоматах. По данным МВД, в 2025 году произошло рекордное число терактов - 2472 случая, что более чем вдвое превышает показатели 2024 года.

С февраля 2022 по декабрь 2023 года на пацифистских выступлениях произошло 19 847 задержаний. Публичные фигуры продолжают открыто высказываться: Лида Мониава и Лев Шлосберг отказались скрывать свое несогласие и уезжать из России.

Для Шлосберга риски стали реальностью - в августе 2026 года суд приговорил его к 11 годам и 1 месяцу колонии за «фейки» и «дискредитацию» армии. Около миллиона человек покинули страну в знак протеста.

Четвертый индикатор - скрытый протест. Под ним понимаются разнообразные практики сохранения гуманистических ценностей и избегания милитаризации: сопротивление в школах, культура солидарности, стихийные сборы политзаключенным, волонтерские сети и донаты независимым проектам.

Оппозиционные медиа имеют колоссальные охваты внутри страны, несмотря на необходимость использовать VPN и невозможность давать рекламу.

Кулешова подчеркивает, что отсутствие политического представительства не равно отсутствию людей с оппозиционными взглядами. Чем больше ресурсов требуется государству для подавления протеста и контроля частной жизни, тем осторожнее следует относиться к выводу об общественном консенсусе.

Имеющиеся данные позволяют говорить о величине скрытой оппозиции от пятой части до трети взрослого населения.

Значительная доля россиян отказывается иметь собственное мнение о действиях властей. В начале 2026 года доля тех, кто внимательно следит за событиями вокруг Украины, опустилась до минимума за все время наблюдений.

Однако социолог не относит это к апатии: чем выше цена за собственное мнение, тем меньше в нем смысла. Люди предпочитают вовсе отказаться от идеи, что это мнение должно существовать, чтобы избежать разрушительного когнитивного диссонанса.

Этот механизм напоминает реакции женщин, переживающих насилие в семье, но на публику говорящих о большой любви к супругу. Так формируется феномен массового эскапизма - выживание за счет ухода во «внутреннюю эмиграцию» и сужения горизонта планирования до уровня частной жизни.

В краткосрочной перспективе власть получает иллюзию монолитной поддержки и гарантию отсутствия организованного сопротивления. Однако в долгосрочной перспективе это делает систему крайне хрупкой.

Лояльность, основанная исключительно на страхе, а не на убежденности, испаряется в момент кризиса. Экономист Тимур Куран назвал этот механизм «фальсификацией предпочтений» и именно им объяснял внезапное падение режимов Восточной Европы в 1989 году.