Медведев заявил об исчезновении половины населения Украины на съезде «Единой России»

Предвыборный съезд «Единой России» запомнился не только предсказуемым воодушевлением в духе спортивных арен, но и рядом жестких заявлений. Экс-президент Дмитрий Медведев с удовлетворением отметил, что в Украине «уже исчезла половина населения и 20% случайно оказавшихся у нее территорий». Действующий президент назвал удары «эффективными и своевременными», что стало более респектабельной версией посланий Минобороны, которое теперь общается с аудиторией языком мемов - к фото трех «Гераней» прикрепили подпись: «Зимой будет вам «заморозка».

За четыре с половиной года язык власти проделал серьезную эволюцию, став более откровенным и лишенным дипломатической вуали. Он последовательно снимает табу на словесное расчеловечивание противника. Лингвистические особенности этого дискурса многое говорят о социальной деволюции внутри самой России, оставляя немало вопросов социопсихологам и антропологам. Если бы существовали такие дисциплины, как эволюционная социобиология или палеополитология, процессы последних лет дали бы им богатый материал для анализа.

Этот материал показывает, что полузабытый Эрих Фромм с его «Анатомией человеческой деструктивности» побеждает более позднего и модного Стивена Пинкера. Книга Пинкера «Лучшее в нас. Почему насилия в мире стало меньше» отражала тренды исторически короткого периода «конца истории» - времени, когда казалось, что мировой порядок, установленный после 1945 года, укреплен «бархатными революциями» 1989 года и распадом последней империи. Однако выяснилось, что этот распад - не одномоментное действие, а драма с продолжением, последний акт которой начался лишь в 2022 году.

Насилия стало не просто больше - его возвели на пьедестал, освятили мифами автаркической истории и объявили доблестью. Пропорционально снизилась и цена человеческой жизни, которая снова превратилась в биоматериал для большого исторического процесса - точнее, того, что верховная власть объявила таковым. Ценность живого человека стала выше ценности мертвого - в этом, по Пинкеру, результат именно социальной, а не биологической эволюции. Но мы наблюдаем обратимость этого процесса, причем быструю и легкую, благодаря чрезвычайной адаптивности больших масс к навязываемым сверху способам «правильного» поведения.

Мы знаем по многочисленным научным работам, как общества входят в авторитаризм и затем в тоталитаризм, как миллионы людей живут при нем «полной жизнью и делают из него миф», по словам итальянского сценариста Чезаре Дзаваттини. Известно и как государства выходят из этого состояния, проходя непростые транзитные периоды. Однако феномены возврата к почти тоталитарному состоянию изучены хуже, и Россия сейчас представляет собой лабораторию такого реверсного развития.

Снова и снова приходится задаваться вопросом: как возможна социальная деволюция такого масштаба? В эссе «Сила бессильных» Вацлав Гавел описывал зеленщика, который повесил в витрине лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» просто потому, что так делают все и так должно быть. Если бы он этого не сделал, у него могли быть неприятности. Семантика этого жеста понятна: зеленщик сигнализирует наверх, что он на месте, знает, что делать, и на него можно положиться. Он послушный и потому имеет право на спокойную жизнь.

Это сообщение направлено к начальникам и одновременно служит щитом от возможных доносчиков. Но сложнее понять, куда в «обществе зеленщиков» девается способность испытывать добрые эмоции - сопереживание, умение поставить себя на место того, в кого летит дрон или ракета, у кого горит дом и сжигается дотла вся жизнь. Почему совесть оледеневает, а сочувствие чужому окаменевает? Идет сильный импульс сверху - и возвращаются модели тоталитарного поведения. Но возникнет другой импульс, направленный в иную сторону, - и возникнет возвратная демократия, а знакомые «зеленщики» будут клясться, что всегда тайно ненавидели режим.

Как происходит мутация не только повседневной, но и христианской морали? Как паства может забывать о заповеди «не убий», прислушиваясь к словам высокопоставленного пастыря с волшебными часами, отражающимися только на полированной поверхности стола? Тоталитаризм упрощает человека, делает его одномерным и выживающим, а не живущим. Если судья выносит приговор размером в сталинские 12 лет, он руководствуется мотивом «зеленщика» - зарабатывает право на спокойную жизнь. Но как такая жизнь может быть спокойной после подобных решений?

Это социальная мутация, и сама власть постоянно употребляет понятия «коды» и «ДНК», выдавая себя с головой. Речь идет о редактировании социального гена, о сознательной поломке общественного ДНК. Вирус тоталитаризма неубиваем - он может быть спящим, но существуют технологии, позволяющие его разбудить. А чтобы отредактировать ДНК, нужно быть уверенным в готовности индивида к переработке его «персональных данных», и такое согласие очень многие дают, хотя можно было и не давать.

Понятно, почему удобнее жить в согласии с политическим режимом, а не со своей совестью - этот режим кажется вечным. Но почему согласие выражается в таких крайних формах? Можно вешать на себя защитные знаки и молчать, но зачем с таким сладострастием кричать о своей любви к власти, о единстве с толпой, о ненависти к согражданам, объявляемым врагами? Можно жить во лжи, но не помогать насаждать ложь, не писать программы по распознаванию врагов и не выносить чудовищные приговоры.

Человек, не готовый принимать роль «зеленщика», уходит в эмиграцию - не из страны, а из политического режима. Он создает себе и своим близким то, что Гавел называл «параллельным полисом», а сегодня называют гражданским обществом, пусть оно и загнано аппаратом насилия в почти подпольное существование. Молодые люди, пришедшие к Верховному суду в дни снятия «Яблока» с выборов и вынесения приговора Льву Шлосбергу, и есть этот «параллельный полис» - ответственные граждане, не согласные на эксперименты по редактированию социального «ДНК» и не готовые мутировать вместе с так называемым большинством. Это оставляет надежду на обратную эволюцию человека к моральному нетоталитарному состоянию - на «нравственную реконструкцию общества», о которой Гавел писал еще в 1978 году, за 11 лет до того, как стал президентом своей страны.