Россияне перестают молчать: почему власть испугалась интереса к «Яблоку»

Несколько сотен молодых людей у здания Верховного суда России - казалось бы, не тот масштаб, чтобы говорить о серьезном общественном сдвиге. Однако массовый протест в стране все чаще рождается не из оппозиционных призывов, а из повседневного опыта тех, кому сама власть через мобилизационный страх, блокировки, цены и разрушающуюся привычную жизнь напомнила, что политика касается их напрямую.

Власти, видимо, думают, что для них опасно «Яблоко». Но гораздо опаснее то, что видео под песню Елки теперь появляются в соцсетях людей, которые раньше не интересовались выборами, а теперь начинают спрашивать «за кого можно проголосовать».

Это пока не строгий социологический вывод, а наблюдение за тем, как меняется язык публичных разговоров о предстоящих выборах. Однако у наблюдаемого сдвига уже можно различить внутреннюю логику. Она не в том, что люди поверили в возможность победы партии мира или честный подсчет голосов. Логика в том, что они просто все меньше готовы позволять, чтобы их вынужденное молчание автоматически засчитывали как согласие.

Происходящее точнее всего назвать отзывом молчаливого согласия, когда прежняя пассивность еще не сменилась надеждой, но уже перестала быть удобной формой сосуществования с властью. Иначе говоря, распадается лояльность по умолчанию.

Многие из тех, кто прежде голосовал за «Единую Россию» или вообще не ходил на выборы, раньше просто не видели необходимости в переменах. Политика оставалась фоновым шумом, привычная жизнь в целом продолжалась, а голос за партию большинства был скорее выбором продолжения знакомого порядка, чем свидетельством идеологической привязанности.

Российская несменяемость долго продавала себя не как политический идеал, а как отсутствие риска. Государство не требовало от большинства ежедневной любви - ему было достаточно невмешательства в обмен на предсказуемость. В реальности же долгое вчера было похоже на сегодня, но каждое вчера было лучше завтра.

Теперь, кажется, происходит принципиальное разъединение двух понятий, которые российская власть много лет старалась сделать синонимами: несменяемость перестает означать стабильность. Более того, продолжение прежнего курса начинает восприниматься не как защита от потрясений, а как гарантия их продолжения. В этой инверсии риска, возможно, заключается более глубокая причина нынешнего интереса к альтернативам, чем в любой удачной оппозиционной кампании.

Подорожавший бензин или не приехавшая вовремя посылка сами по себе не превращают человека в сторонника оппозиции. Политизация начинается не с масштаба неудобства, а с объяснения его причины. Пока что в массовом сознании каждая проблема существует отдельно: цены растут из-за жадности магазинов, бензин исчезает из-за паники, а посылка задерживается из-за нерасторопного продавца. Недовольство остается частным и почти безопасным для власти.

Но когда разрозненные неприятности складываются в одну причинную последовательность и за ними проступает общий центр решений, повседневное раздражение становится политическим. Исследования коллективного поведения давно показывают, что для действия имеет значение не только сила недовольства, но и то, кому человек приписывает ответственность за происходящее.

Голосовать за «Яблоко» призвали многие оппозиционные деятели, однако их призывы скорее дали уже возникшему настроению узнаваемое направление, чем создали его с нуля. Оппозиция годами повторяла, что даже сильно ограниченные выборы можно использовать для демонстрации несогласия, но прежде эти слова чаще всего доходили до уже убежденной аудитории. Теперь тот же призыв прозвучал в реальности, где последствия государственных решений уже невозможно оставить за пределами частной жизни.

Существенно, что к пониманию политики начинают приходить люди, уже перешагнувшие порог молодости. Молодежную поддержку можно объявить модой или влиянием TikTok, рассчитывая, что вместе с первой работой и ипотекой исчезнет и желание спорить с государством. Но значительно сложнее обесценить человека, который как раз из опыта работы, кредитов, цен, налогов, страха и ответственности за близких сделал вывод, что сохранение прежней власти больше не сохраняет его прежнюю жизнь.

Такие люди необязательно начинают называть себя оппозицией и могут по-прежнему с подозрением относиться к либералам или эмигрировавшим политикам. Их политический вывод порой звучит предельно скромно: «пусть хотя бы увидят, что я не за них» или «надо попробовать других». Но для системы, устойчивость которой десятилетиями держалась на возможности принимать отсутствие сопротивления за одобрение, эта фраза может быть опаснее громкого оппозиционного лозунга.

Из этого не следует, что перемены теперь неизбежны или хотя бы вероятны уже в ближайшем будущем. Авторитарная власть может годами существовать при низком доверии, но гораздо труднее оставаться устойчивой, когда молчание перестало казаться нейтральной позицией. Человек может проиграть конкретное голосование, но если он уже однажды связал ухудшение привычной жизни с решениями власти и захотел лишить ее хотя бы символического подтверждения своей поддержки, то прежняя деполитизация не восстанавливается объявлением очередного процента.

В сентябрьском бюллетене «Яблока» не окажется. Но вопрос, из-за которого партия внезапно понадобилась столь разным людям, от этого никуда не исчезнет.