Русская воля — это капитуляция перед бескрайним, а не путь к цели

Дорога, поле, разлив реки - эти образы выражают саму суть русской «низовой» картины мира. Самое неизменное и сущностное в ней можно обозначить философским понятием воли.

Однако русская воля радикально отличается от западной.

В западной традиции со времен античности воля - это прежде всего целенаправленность, тесно связанная с индивидуальной и свободомыслящей стороной души. Для древних греков она была способностью сопротивляться давлению рока и дерзостью бросать ему вызов.

Позже, для «фаустовского» человека, воля превратилась в освоение и обустройство нового пространства - как внешнего, так и внутреннего.

Человек западной воли не дает себе права на остановку и на выход из этой захватывающей игры, которая зовется историей. Это путь от точки настоящего к точке совершенного будущего, от человека к сверхчеловеку.

На этом построилась самая глобальная из известных цивилизаций.

Русская воля наполнена совершенно иным смыслом. Она лишена драматической целеустремленности и не исторична.

Подобная бескрайнему и бесцельному состоянию природы, она не про достижение, а про растворение. В ней нет определенности и тяготения к смысловой завершенности.

Однако отсутствие направления не означает неподвижность. Русская воля - это желание иметь желания, но с встроенным базовым пессимизмом, для которого изначально ясна иллюзорность и тленность всего желаемого.

Стремление выйти наружу, в мир конечных форм, сочетается здесь с внутренней статичностью, которую можно назвать как «глубинным покоем» души, так и просто энтропией или нехваткой сил для активной жизни.

Вдохновляющий порыв к воплощению и реализации себя гаснет на ранних стадиях, натолкнувшись на эту энтропию. Начав целеустремленное движение к миру и проектам по совершенствованию собственной формы, русская воля быстро возвращается назад, к изначальной бесформенности.

Вернувшись, она как будто говорит сама себе: «Всё это была лишь иллюзия».

Эти свойства не врожденные. Культура - как низовая, так и официально-государственная и церковно-православная - производит и внедряет фиксирующую установку.

На ее основе всякий индивид получает устойчивое представление не только о том, что он русский, но и о том, что значит правильным образом быть русским.

«Русский» - это установочная, внушенная влиянием культуры идентификация. Отмеченные свойства «русской воли» закреплены лишь многовековой привычкой воспроизводства культурного кода, выраженного в том числе через народную песню.

Люди, веками поющие о бескрайнем и бесцельном, естественным образом переносят в себя и усваивают то, о чем поют.

По сути, «русская воля» есть зафиксированная в коллективном дискурсе установка на неудачу и тщетность. С учетом православного влияния сюда добавляется идея о греховности самодеятельной активации воли.

Следующий шаг - делегирование активации более авторитетному волевому носителю, то есть власти. Поэтому главным врагом и главной опасностью для такого циклического воспроизводства всегда являлось нециклическое, свободное мышление - инакомыслие.

Мысль, стоящая за «русской волей», говорит о том, что всякая индивидуальность и особость выглядят перед бескрайностью достаточно обреченно. Индивидуальное и особое не состоялось, да и не может состояться.

Оно делает шаг вперед, колеблется, останавливается и задает себе вопрос: а не вернуться ли обратно, в родственную безосновность, где не слышен тревожный шум исторического становления? И возвращается.

Эта мысль внушает русскому человеку: индивидуальное есть тягость. Подать, которую надо выплачивать в пользу бесформенно-бескрайнего.

Самым понятным материализованным аналогом этого выступает, с одной стороны, стихийно-природное, с другой - социально-безлично-коллективное. А поскольку осью координат и гарантом второго является власть, вывод для русского сознания очевиден: индивидуальное должно быть отдано в распоряжение власти.

Лишь такое принятие может служить для индивидуальности индульгенцией. Это главная подать, которую выплачивает русский человек за свое обособленное бытие - как за тело, так и за душу.

На этом строится концепция «русской правды», по которой личное всегда должно быть в услужении у «народного». А с учетом того, что удерживает в единстве русское «общее» и «народное», - в услужении у церковного и государственного.

Всегда остается и другой вариант, когда «русская правда» начинает восприниматься без опосредования церковью и государством как нечто чисто стихийно-природное. Тогда эта «правда» предстает как бунт - тот самый «бессмысленный и беспощадный».

В нем всякая индивидуальность обесценивается и идет на слом в угоду обезличенно-коллективному. В таком воодушевляющем эйфорическом обесценивании состоит главный нерв, неписаный «закон бунта».

Даже самые яркие фигуры русского бунта - его вожди - остаются на плаву истории лишь до тех пор, пока подчинены этому закону. Как в известной песне о Стеньке Разине, где харизматичный и суровый атаман должен бросить за борт полюбившуюся ему персидскую княжну в угоду нарастающему ропоту своей «вольной ватаги».

Впрочем, русский бунт никогда не бывает слишком долгим. Бескрайнее и бесцельное проявляется здесь в виде радикального зажигательного порыва, но строить на этом постоянное существование невозможно.

Уже вскоре стихийное возбуждение от процесса разрушения довольно естественно переходит в состояние стихийной покорности и податливости перед лицом куда более привычной и стабильной бескрайности власти русского государства. Но не меняется одно: индивидуальное и особенное подчиняется, обесценивается и на корню разрушается в обоих вариантах.

Установка на то, что особенное должно капитулировать перед общим, характерна абсолютно для всех социумов. Но для одних это стадия развития, для других - искушение, а для третьих - единственный возможный путь.

Даже самое «индивидуализированное» общество может в какой-то момент перейти к такой картине мира.

Вероятно, у всякого человека возникает вопрос: что есть мое отдельное, конечное «я» в отношении бескрайнего окружающего бытия? И самый расхожий выбор подавляющего большинства в том, чтобы эту тревожную и жестокую мысль как можно скорее вытеснить и забыть.

Это делается в пользу безусловного подчинения себя окружающему повседневному общему контексту. «Так устроена жизнь», - говорят люди, и это значит, что они полностью перестают думать о том, как она устроена.

По сути, существует два стратегически значимых варианта ответа на вопрос об отношениях особенного и общего. Первый состоит в том, что особенное отстаивает свою ценность и воспринимает общее пространство как вызов или предмет исследования.

Опираясь на собственное наитие и таланты, оно порождает больше вопросов и гипотез, чем прямых ответов. Человек здесь делает ставку на самого себя и никогда не знает с определенностью, к чему это может привести.

Второй вариант связан с сознательным выбором в пользу общего. Человек отдает себя в служение и признает превосходящую значимость избранного общего над своим и вообще над всяким особенным.

Индивидуальное здесь сознательно капитулирует. Человек растворяет себя в идее.

Между этими двумя типами есть заметное различие. Первые, полагаясь на самих себя, не могут не развивать собственные таланты и способности.

Главная из них - повышенная способность к критическому мышлению, которая позволяет не впадать в ложные отождествления и сохранять собственное лицо. Индивидуализм неизбежно сопровождается эволюцией критического разума.

Для сторонников общих идей критический разум и саморефлексия не являются необходимой ценностью. Более того, они весьма препятствуют полноценной отдаче человеком себя служению и не дают до конца раствориться в идее, которую человек поставил выше себя.

Вероятно, поэтому среди тех, кто предпочел общее особенному, не так часто можно встретить философствующих и вообще отвлеченно размышляющих людей. При этом именно сторонники особенного, индивидуалисты, способны достигать своим мышлением максимально общих, универсальных идей благодаря тому свойству критического ума, которое не останавливается на достигнутом.