Достоевский и Соловьёв задумывали «русскую идею» как проект космополитизма, а не изоляции

Современные представления о «русской идее», «русской душе» и «русском мире» остаются крайне размытыми и неопределёнными. Их носители, как правило, не могут внятно объяснить, что именно они имеют в виду, и ссылаются на внутренние ощущения, а также на набор расхожих цитат - от инока Филофея и Тютчева до Бердяева и культовых реплик из фильмов Балабанова. При этом такая неясность почти всегда вызывает у людей чувство глубокой удовлетворённости, а у наиболее радикальных - ещё и стойкую неприязнь ко всему, что в эту картину мира не вписывается.

В своей статье для «Новой газеты» автор разбирает природу коллективной идентичности и приходит к выводу, что «русский», как и ранее «советский», - это не врождённое качество, а усвоенный способ описания жизни. Перед нами сценарный сюжет, по которому большинство людей собирает свою картину мира, не занимаясь самостоятельной рефлексией. Устойчивость таких сюжетов обратно пропорциональна развитию индивидуального сознания: всё глубокое в истории мысли рождается как плод личного, а не коллективного усилия. Однако представители коллективного сознания постоянно присваивают себе эти плоды, вписывая в общую сюжетную линию то, что возникало вне её и зачастую вопреки ей.

Язык, по мнению автора, остаётся свободным от любых идентификационных рамок. Говорить по-русски вовсе не значит «думать по-русски» - второе является чистой идеологемой, содержание которой связано не с языком, а с определённой типологией власти. Язык трансцендентен любой коллективной, «народной» идентичности, и политические доктрины, сколько бы они ни пытались присвоить себе управление языком, всегда от него ускользают.

Настоящая устойчивость возможна только в индивидуальной идентичности, которую человек обретает на собственный риск и которая не передаётся по наследству. Человек, нечто познавший на опыте собственной жизни и собственного разума, уже не спутает это ни с чем и не заменит с лёгкостью на что-либо иное, даже если предложение будет из тех, от которых «нельзя отказаться». Индивидуальная идентичность не выходит за пределы одной конечной человеческой жизни, хотя внутри себя она может заключать совершенно бескрайние вещи - например, «бессмертие души». Но эти вещи никому нельзя передать напрямую, «от отца к сыну» это не работает.

Коллективная же идентичность формируется через усвоение авторитетных представлений, идущих сразу с двух сторон: из непосредственного окружения и от установленной власти. Окружающее, «низовое» воздействие определяет образ жизни и ощущение от неё, а воздействие сверху на стратегическом уровне определяет образ мысли. Именно поэтому коллективная идентичность одновременно и невероятно стабильна, и поразительно хрупка. При всей инерционности массового сознания оно почти мгновенно меняет привычные представления на те, что спускаются сверху. Так в начале XX века большинство населения православной страны стремительно и легко перешло к атеизму и вульгарному материализму, едва лишь изменились настройки в самом «царстве», которое сделалось теперь советским.

Автор подчёркивает, что современная «русская идея» в её официальном изводе - явление для России новое и не имеющее глубокой исторической ретроспективы. В советский период, с его ориентиром на интернационализм, интерес к непосредственно «русскому» не выходил за рамки фольклора и далёкого прошлого. В досоветские же времена, если смотреть на московский период истории, идентичность собиралась вокруг православия и православного царства, а этническая принадлежность не акцентировалась. Быть русским значило в первую очередь быть правильно верующим и чтить царя. В петербургский период из-за вестернизации элиты произошёл разрыв между верой и царством, и понятие «русский человек» обрело по большей части «низовую», «народную» коннотацию.

Отдельно автор останавливается на феномене славянофильства, которому современные сторонники «русской идеи» придают столь большое значение. По его мнению, в этом явлении не было ничего специфически «русского». Славянофилы создали романтический сюжет в византийско-церковном стиле, где исторический мир отечественного прошлого представился таким, каким он никогда не бывал, - миром бесконфликтной, единой «соборности» по образцу жизни некоего гипотетически безупречного монастыря с прилегающими селениями.

Самое же поразительное, по мнению автора, заключается в том, что первоначальный смысл «русской идеи» был прямо противоположен нынешней доктрине «катехона» и осаждённой крепости между Европой и Азией. Впервые осознанно прозвучав у Достоевского и Владимира Соловьёва, она была проектом абсолютного космополитизма. «Быть русским значит, прежде всего, - быть всечеловеком», - говорил Достоевский в 1880 году на открытии памятника Пушкину в Москве.

Соловьёв развил эту мысль в докладе для парижской публики, заявив, что Россия должна «всем сердцем войти в общую жизнь христианского мира и положить все свои национальные силы на осуществление, в согласии с другими народами, - совершенного и вселенского единства человеческого рода». Иными словами, «русская идея» изначально задумывалась как идея антинациональная и космополитическая, ориентирующая человека на универсальные этические смыслы. Вероятно, именно поэтому многие творческие люди и интеллигенты той эпохи осознанно поддержали революцию с её «освобождающим Интернационалом».

Автор также затрагивает вопрос о так называемом культурном наследии. Те, кто ориентирован на коллективную идентичность, могут быть хорошо знакомы с великими артефактами литературы, философии или искусства, но их сознание и жизненный сценарий никак этим не определяется. Вне индивидуума «культурного наследия» просто не существует, а разговоры о том, что Пушкин или Толстой являются «народным достоянием», представляют собой очевидное лицемерие. Самое масштабное празднование памяти Пушкина состоялось в 1937 году, и этот год вряд ли можно назвать годом высокой поэзии в жизни страны.