Философ Елена Янушевская объяснила, почему прогресс делает человека примитивнее

Современная культура все чаще представляет человека как программируемую функцию, а личность - как механически конструируемый объект. Философ Елена Янушевская в продолжении серии «Автоматический человек и эстетика свободы» для «Новой газеты» разбирает, как эта идея приводит к культурному регрессу и почему внешние вмешательства в организм и психику означают не победу, а поражение человека.

Популярные сегодня практики психологической коррекции исходят из того, что личность со всеми ее особенностями - не промысел Божий, а нечто, что можно собрать как механизм. Достаточно нажать на нужную кнопку - правильное мировоззренческое, психологическое или медикаментозное воздействие - и жизненные установки меняются, а за ними и судьба. Этот вектор Янушевская называет актуальным культурным антропотворчеством.

Идея программируемого человека родилась из сращения прикладной психологии, механицизма и управленческих технологий. Неудивительно, что сами психологи уже выступают с инициативами ввести «психологическую экологию» - право личности на невторжение в ее жизненный мир. Однако информационная среда, в которой мы существуем, крайне агрессивна, и поддерживать безопасный уровень такой экологии вряд ли кому-то удается.

Нас активно информируют о достижениях прикладной науки: омоложение с помощью стволовых клеток, сращение органических форм жизни с неорганическими, создание «таблетки» от старения. Еще в 2013 году американские ученые из Института Уистара обнаружили, что у людей есть способность восстанавливать утраченные части тела, но она заблокирована геном R21. Этот ген тормозит деление клеток, чтобы не допустить их перерождения в злокачественную опухоль, однако исследователи допускают, что временное отключение R21 с помощью лекарств может принести пользу.

Гомункулус в стеклянной колбе из гётевского «Фауста» перестает быть фантастикой. Изучение человеческого генома открывает возможность моделировать способности и корректировать психофизические параметры. Все это неизбежно влияет на сознание и на то, как оно решает свои проблемы. Смерть для него - проблема кардинальная, а современная биомедицина, пытающаяся отодвинуть старение и развернуть биотехнологии, провозглашает чуть ли не приближение к бессмертию. Иллюзия бессмертия, по мнению Янушевской, становится опиумом современного человека.

При этом иммортализм не будет лишним оттенить религиозными идеями: смерть обладает глубоким духовным смыслом и может быть понята не только как биологическое поражение, но и как таинство, к которому человек готовится всю жизнь. В христианстве максимальный предел духовного совершенства - способность «смерть попрать», как в чуде воскрешения Христа. Однако русский философ Бердяев писал, что бессмертие могло бы стать самым большим злом, превратив жизнь в дурную бесконечность.

Необходимость преодолевать страх и страдания придает человеческой жизни духовную интенсивность. Вильгельм Дильтей писал, что без страдания не могла бы сложиться душевная жизнь и законченная полноценная индивидуальность. Даже самые тяжелые страдания на границе между жизнью и смертью бывают необходимы для духовной эволюции - они дают опыт самостоятельного самопознания.

Древние практики инициаций как раз создавали искусственные условия, в которых человек в кратчайший срок приобретал опыт преодоления испытаний и вместе с ним - духовную силу. Исследовательница тибетского ламаизма Александра Давид-Неэль упоминала, что у тибетских лам был обычай испытывать ищущих посвящения требованием проглотить зажженную свечу - и это считалось одним из самых простых испытаний.

Именно духовный опыт, всегда дающийся в преодолении, определяет масштаб личности. Однако современный человек непоправимо изнежен, а культ подвижничества и служения сегодня - безнадежная архаика. К теме духовного героизма не обращается современное искусство, и напрашивается вывод: чем мощнее цивилизация, тем немощней и примитивней человек.

Экзистенциальные писатели прошлого века - Голдинг, Сартр, Кафка, Олдингтон - в своих романах обнажали условность прогрессивных достижений перед стихийностью жизни и неотвратимостью смерти. Эрих Фромм в работах «Бегство от свободы» и «Искусство любить» противопоставлял типы непродуктивного и продуктивного человека. Первый пользуется всеми благами цивилизации, но сам создавать ничего не способен. Второй творит свою реальность, наполненную уникальным смыслом, не с помощью внешних технических средств, а своими мыслями, идеями и чувственными переживаниями - он создает «из ничего», подобно тому, как творит Бог.

Внешнее вмешательство в организм и психику, освобождающее человека от духовных усилий, по сути означает не торжество, а поражение: личное волевое усилие и есть квинтэссенция творчества. Практика инициаций указывает на возможность автономного моделирования условий самопознания - если я не попаду в определенные условия, как я смогу предположить масштаб своей личности?

Представление о нем дается человеку в интуитивном чувстве предназначения, исполнить которое и означает реализовать себя. В культуре присутствуют идеи о возможности кардинальных изменений личности под влиянием исключительных обстоятельств. Французский поэт-символист Артюр Рембо развивал концепцию ясновидения: его «ясновидец» распоряжается собой, чтобы достичь исключительного состояния сознания, и готов на любой риск. Уникальная личность - это, перефразируя Стендаля, роскошный цветок, растущий на краю пропасти, и сорвать его хватит отваги не каждому.

Человек, однажды самовластно раздвинувший границы внутреннего опыта, с большей вероятностью успешно моделирует свою жизненную перспективу даже в самых жестких внешних рамках. Чем жестче ограничения, тем более уникальный путь он проходит. В этом суть духовного творчества: личные откровения опредмечиваются в общественной практике, а создание оригинального начинается не на пустом месте, а в рамках культурных образцов, прошедших испытание временем.

Чтобы раздвинуть границы культурного опыта - будь то эстетика или мораль, - необходимо отчетливо различать, где и почему проходила прежняя граница между ценностью и антиценностью. Человек, выталкиваемый судьбой в экзистенциальное испытание, уже культурно определен, иначе эффект катастрофичности бытия был бы неосуществим. Животное на краю гибели испытывает стресс, но не анализирует произошедшее. Чтобы проживать жизнь по-человечески, необходимо уже быть человеком, а человек - это культурный продукт. Источник новых оригинальных образцов - внутренний опыт поиска опор, открывающий сознанию еще не объективированные смыслы.