Андрей Колесников: последние пять лет разрушили мораль и отучили людей думать самостоятельно

Человек начался с плача по умершему — этот ответ философа Мераба Мамардашвили психологу Алексею Леонтьеву стал отправной точкой для размышлений о том, куда за последние пять лет двинулось российское общество. Смерть важна не как жертва на алтарь государства, а как обнаружение высшей ценности отдельной жизни, подчеркивает автор.

Эти простые истины гуманизма легли в основу Конституции России. Однако сегодня, по мнению автора, Основной закон перестал действовать на территории страны.

Всепроникающее насилие, разжигание ненависти к инакомыслящим, поиски врагов и возведение государства в ранг идола не предусмотрены конституционными нормами. Чем жестче и больше становится государство, тем сильнее деформируются основы нормальной государственности, превращая ее в систему без институтов.

Тоталитарные системы не признают человеческого «я», они знают только «мы», в котором можно раствориться и стать незаметным. Единственное «я», приравнивающее себя к стране и народу, требует от массовки полного согласия.

Советская власть, даже в свои поздние вегетарианские времена, снайперски точно вычисляла интеллектуалов, осмелившихся мыслить самостоятельно.

В 1969 году крошечным тиражом вышли лекции социолога Юрия Левады, где он обозначил самоценность личности в противовес безликому «мы». Он писал о мучительном отстаивании права на индивидуальность и о том, что преступления XX века — это массовые преступления, где преступник представляет собой организованную массу.

Леваду уволили с журфака, а его институт разгромили.

Та же судьба постигла и Мамардашвили. Его курс на факультете психологии МГУ запретили по требованию людей со Старой площади, после чего он начал читать знаменитые лекции студентам ВГИКа.

Первая же фраза философа ударила током индивидуальной ответственности: «Выкиньте из головы, будто вы в ответе за всё, что происходит в мире. Каждый из нас в ответе только перед собственной бессмертной душой».

Сознательные граждане, а не подданные, способны освободить свое «я» от «мы» и создать политическое благо — ротацию власти, разделение властей, права и свободы. Сакрализуется человек, а не государство, торжествует культ жизни, а не культ смерти.

Мамардашвили говорил о рисках атрофии мышцы свободы, для тренировки которой нужны каждодневные усилия. Без них общество отбрасывается назад, в 1937 год — символ абсолютной власти и лотереи насилия.

Этот год стал временем воспитания предустановленной покорности, недоверия к другому и удаления индивидуальной ответственности. Даже язык науки тогда «визжал», по выражению Мамардашвили.

Децибелы отменяют мышление и сомнения в собственной неправоте, а тоталитарные режимы не ошибаются.

Автор напоминает историю, рассказанную Примо Леви. В аду Освенцима он читал товарищу по заключению Данте: «Вы созданы не для животной доли, но к доблести и знанью рождены».

На секунду Леви забыл, где он и кто он. Это и есть ответ на вопрос «Человек ли это?».

Книга историка Кристофера Браунинга «Обычные люди» показывает, что происходит с обычным человеком по ту сторону рва, вооруженным властью. Полицейские 101-го батальона, участвовавшие в Холокосте, поначалу неохотно выполняли приказы, но затем соучастие в преступлениях стало формой боевого братства.

Тех, кто отказывался убивать, называли «засранцами». При этом не помню ни одного случая, чтобы кого-то заставляли продолжать расстрелы, если он заявлял, что больше не может, рассказывал один из участников.

Лишь от 10 до 20 процентов полицейских сумели избежать превращения в убийц. Большинство делало всё, что скажут, ни разу не рискнув бросить вызов начальству.

Ожесточаясь, они жалели самих себя больше, чем расчеловеченных жертв, и не пытались думать, ведь убийства были санкционированы законной властью. Человек, отказывающийся от выбора, делает выбор в пользу личного ада.

Сегодня полутоталитарная система вошла в новое качество, став гораздо более открытой в демонстрации жестокости. Воинственный диалект ток-шоу и логика уничтожения врага стали языком государственной политики.

Государственные репрессии оправдываются положительным историческим опытом, а тоталитарные практики подчинения воспроизводятся так, будто опыта свободной жизни и не было.