Павел Лобков пришёл к Антону Красовскому и назвал его поведение саморазрушением

Журналист Павел Лобков стал гостем программы Антона Красовского «Антонимы», где их разговор быстро превратился в театр одного актёра.

Ведущий примерял на себя роль шута, бесконечно гримасничал на крупных планах и пытался вытянуть из собеседника компромат на бывших коллег вместе с признаниями в собственной значимости.

Красовский начал с провокации, заявив Лобкову: «Ты еще более противный для людей человек, чем я, то есть ты еще хуже, чем я».

Он явно хотел поставить себя на одну доску с гостем, однако Лобков легко ушёл от лобового столкновения и перевёл разговор в ироничное русло.

Когда речь зашла о коллегах-пропагандистах, Лобков неожиданно назвал Маргариту Симоньян «нормальной» и «очень талантливой», отметив её «сочинско-армянскую энергию» и «совершенно дивную эротическую прозу».

Впрочем, следом он сравнил её взрывную силу с бутылкой шампанского, которая после встряски окатит всё вокруг липкой жидкостью, а внутри останется пустота.

Владимиру Соловьёву Лобков дал ещё более уничтожающую характеристику, отметив дичайшую работоспособность ведущего при почти полном отсутствии вкуса.

По словам гостя, деятельность Соловьёва напоминает взрыв на макаронной фабрике: «всё летит, всё орет, всё плюется».

Дмитрия Киселёва Лобков оценил иначе, назвав его автором «очень качественного медийного продукта» ручной сборки, если говорить о форме, а не о содержании.

Главный вопрос Красовский приберёг для себя, спросив почти жалобно: «А я? Мудак или нет?».

Лобков зашёл издалека, сравнив его с декадентами 1910-1920-х годов вроде Брюсова, Гиппиус и Мережковского, но когда ведущий потребовал прямого ответа, гость поставил диагноз без обиняков: «Такой вот образ поведения, самодеструкция, прежде всего - саморазрушение».

Собственное поведение Лобков объяснил с самоиронией: «Я хочу, но мне еврейская кровь мешает. Страшнее пьяного еврея бывает только пьяный старик, а если старик еще и еврей - вот это самое отвратительное зрелище».

Красовский попытался стравить Лобкова с бывшими коллегами по телеканалу, который тот покинул не самым красивым образом, и услужливо подсказывал имена «особо мерзких» «пожилых» женщин-ведущих.

Однако Лобков отказался от сведения счётов и, в частности, об Анне Монгайт сказал, что та «прекрасна на своем месте, в ней есть обаяние и теплота, то, чего нет во Владимире Рудольфовиче, - его не хочется любить».

Красовский в ответ лишь глумливо скалился и просил «девчонок» сделать обзор на их программу, а затем предложил Лобкову порекомендовать всем уехавшим покаяться и вернуться в Россию. Лобков категорически отказался и заявил, что сам на их месте рисковать бы не стал.

В финале Красовский попросил у старшего товарища «ботанического» совета: какими растениями украсить могилу, чтобы к нему и после смерти с удовольствием ходили люди.

По мнению Ирины Петровской, это проявление мании величия в сочетании с комплексом неполноценности - гремучая и саморазрушительная смесь.

Она задаётся вопросом, зачем Лобков пошёл на это интервью и больше часа терпел шутовство Красовского, отвергая при этом версию о погоне за славой.

Петровская предполагает, что Лобков думал победить собеседника тонкой иронией, однако ирония сегодня - товар редкий и не всеми распознаваемый, из-за чего журналист в итоге подставился под шквал критики.