В дни передач у дверей тюремных комнат приёма с самого утра выстраиваются очереди — в основном из женщин. Все уже знают друг друга, и пока не заскрежещет замок, идёт обмен новостями: как твой, а мой, пишет, что сигареты раздал, а вам письма передали?
Смех, иногда крики, ругань и постоянная боевая готовность.
Через пару рукопожатий все стоящие здесь матери, отцы, жёны, мужья, сёстры и дети оказываются знакомы, даже если живут в разных концах России, — особенно если родные сидят по одной статье, и особенно если это политзаключённые. Когда приходит новенькая, ещё плачущая и растерянная женщина, кто-нибудь обязательно берёт её за руку и проводит по всему маршруту первой передачи: что приносить, как складывать, кому отдавать, куда нести прошение на свидание.
Тюремная очередь снова стала одной из главных российских социальных сетей.
Пока дверь закрыта, все гадают: кто сегодня принимает передачи? Это важно, потому что если та улыбчивая сотрудница, у неё можно и про дела сына спросить, и просьбу передать, а если другая — не только ничего не скажет, но и всю передачу при досмотре в фарш перекрошит, и досматривать будет по полчаса каждого.
Опытные знают, что пункт приёма пункту рознь: в «Новых Крестах» приносишь продукты, всё как положено, 15 килограммов тащишь через весь город, всё аккуратно разложено и упаковано, а при досмотре, если не повезло с принимающим, всё превращается в кашу — покрошен хлеб, овощи, крупа ссыпана в один мешок. То ли дело на Шпалерке, в СИЗО на Шпалерной улице в Петербурге: на каждый продукт свой ножичек, всё аккуратно и по отдельным крафтовым пакетам.
А совсем уж опытные знают и не такое. Одна мать узнала, что окна камеры сына выходят на дорогу, и в дни передач стала выходить и махать — в никуда, просто так: вдруг заметит.
И как-то раз заметил, и стал махать в ответ, а в следующий раз она привезла с собой папу, и они стояли и махали вдвоём, сын — в ответ. В семье было пятеро детей, и, говорят, не успела на свидание только младшая сестра — тюремщикам пейзаж не понравился, и парня переселили на другую сторону здания, но мать это не остановило.
По ночам здесь выстраиваются очереди из тех, кто пытается передать передачу или прорваться на свидание. Записаться можно через Госуслуги — технически, однако на самом деле запись открывается за месяц, и не когда-нибудь, а в три часа ночи.
Приходит уставшая мать с работы и сидит, ждёт начала записи: час ждёт, два ждёт, потом засыпает от усталости, а просыпается под утро с выключенными будильниками — и оказывается, что запись уже закрыта, все места заняли. Тогда к пяти-шести вечера перед «Крестами» собирается очередь: приезжают семьями, на машинах, и дежурят посменно — один бодрствует, другой в машине спит.
У кого нет машин, те стоят просто так, даже зимой, и каждые три часа отмечаются у того, кто очередь открывает, — не отметился, вычеркнули, и так до утра.
«Привет, мам! Меня выписали с дурки, в пятницу перевели на терапию, сегодня должны были поднять на Крест. Но, видимо, опер про меня забыл», — пишет матери Александр Афанасьев, 2005 года рождения. «Поднять на Крест» — значит перевести в один из корпусов «Новых Крестов», а «дурка» — больница при СИЗО, где Саша просидел несколько месяцев: ни прогулок, ни книг, ни писем, ни душа неделями.
Бессонница у него с четырёх лет — с тех пор, как по голове прилетело качелями, голова начала болеть постоянно, и врачи ничем не могли помочь. Весной 2023 года у Саши случился первый в жизни приступ эпилепсии, остановилось сердце, реанимация с трудом запустила его снова, и после этого он сильно изменился: жаловался, что не может додумать ни одну мысль до конца, не смог сдать на права, началась депрессия, затряслись руки.
Ему прописали антидепрессанты, но подбирать их индивидуально никто не стал, и депрессия усилилась — Саша приходил с завода, где работал на манипуляторе, и плакал, говорил матери, что у него постоянно желание покончить с собой.
Осенью 2025 года про Сашу, только что закончившего колледж, вспомнил военкомат. Там не сразу поверили в его диагнозы, пришлось проходить обследование заново, и только после подтверждения ему присвоили категорию «В» и оставили в покое.
В середине января 2026 года родители уехали в командировку, оставив Сашу с младшей сестрой, а второго февраля в десять утра, когда Саша обычно ещё спал после снотворных, его разбудил звонок. Неизвестная девушка сказала, что ему пришло заказное письмо и нужно продиктовать код из СМС, и Саша, с трудом соображая, назвал код, хотя тут же подумал: «Зачем я это сделал, ведь предупреждают же».
На фоне раздался мужской голос: «Да что ты мучаешься с этим лохом?» — и Саша положил трубку, но было поздно.
Вскоре ему пришло сообщение якобы от поддержки банка «Дом.РФ» с поздравлением об открытии счёта. Саша позвонил по указанному номеру, попытался объяснить, что его обманули мошенники, и вежливый оператор соединил его с сотрудницей «Роскомнадзора» Екатериной, которая попросила установить мессенджер «Макс».
Затем выяснилось, что на счёт уже поступили 300 тысяч рублей и 160 тысяч из них ушли на нужды Украины. «Мне было объявлено, — рассказывал потом Саша, — что мои действия подпадают под «государственную измену» и что я буду осужден на срок от 12 лет».
Его соединили с «представителем Росфинмониторинга» Алехиным, который оказался заботливым собеседником и предложил отмазать от тюрьмы — для этого нужно было положить на счёт 160 тысяч рублей.
У Саши из семьи с пятью детьми таких денег не было: он перевёл через криптообменник свои сбережения и ещё занял у друга, но набралось только 70 тысяч. Алехин успокоил: государство поможет, нужно только встретиться с внештатной сотрудницей и забрать у неё посылку с деньгами.
В час дня 5 февраля у метро «Парк Победы» к Саше подошла девушка в синих штанах и леопардовом пальто, он назвал пароль, она молча отдала чёрный конверт и удалилась, а Саша перевёл деньги по тем же реквизитам и понадеялся, что от него отстанут.
Но затем позвонил «сотрудник ФСБ», а после — снова Алехин и сообщил, что для «восстановления кредита доверия государства» нужно выполнить ряд заданий, скомпрометировать украинскую сторону и подорвать поезд. Саша согласился. «Я же думал, что я теперь в их рядах. Я же теперь их подчиненный, — объяснял он семье потом. — И я думал, что приказы не обсуждаются. Я действительно верил, что надо помочь нашей стране».
Сначала ему прислали текст присяги на верность Российской Федерации, и около 16:30 того же дня по видеозвонку Саша произнёс слова благодарности ФСБ и военной контрразведке за возможность послужить Родине и оправдать своё имя, а после этого ему направили инструкцию со списком материалов для поджога.
Все эти дни Саша не ел и не спал, запирался в дальней комнате и вполголоса разговаривал по телефону, а сестра просила объяснить, что происходит, но брат молчал — собеседники постоянно напоминали о государственной тайне. Вечером 5 февраля он начал собираться, спросил у сестры про канистру для бензина, и за два часа до его отъезда в квартиру позвонили двое в штатском, представились участковыми и сказали, что соседи жалуются на шум.