Как роман «Дон Кихот» стал оправданием для диктатуры Франко и современных политических мифов

Роман Мигеля де Сервантеса «Дон Кихот» - самая издаваемая книга в истории после Библии и Корана. За четыре века ее суммарный тираж превысил миллиард экземпляров, и ни одно художественное произведение не может с ним сравниться.

Однако за образом грустного романтика, сражающегося с ветряными мельницами, скрывается гораздо более жестокая история о том, как литературный персонаж становился оправданием для политического насилия.

«Дон Кихот» - первый классический роман в истории мировой литературы. До Сервантеса европейские авторы работали с цельными архетипами: герой либо побеждал, либо трагически погибал, но никогда не сомневался в себе.

Алонсо Кихано же на протяжении сюжета меняется, спорит с самим собой, ищет смыслы, а его поступки противоречат словам. Именно на этих страницах за 250 лет до Толстого и Достоевского родился психологический реализм.

Достоевский называл «Дон Кихота» «высшим и величайшим словом из всех, произнесенных человеком», а самого героя считал воплощением жертвенной любви к человечеству. Владимир Набоков, читавший в Гарварде курс лекций о романе, находил книгу очень жестокой: автор и читатель смеются над человеком, которого постоянно бьют.

Габриэль Гарсиа Маркес повторял, что латиноамериканский магический реализм вырос именно из этого размывания границ между реальным и воображаемым. В 2002 году Нобелевский институт попросил 100 ведущих писателей мира назвать величайшее произведение литературы всех времен, и «Дон Кихот» победил с огромным отрывом.

Сам Сервантес начал писать роман в тюремной камере. Сначала он провел пять лет в алжирском плену у берберийских пиратов, а в 1597 году попал в тюрьму уже на родине, в Севилье, по обвинению в растрате казенных денег.

Именно там он начал книгу, которая принесет бессмертие его имени. Между двумя тюремными сроками уместилась целая эпоха разочарования в мифе о великой имперской миссии Испании, за которую писатель расплатился рукой и свободой.

Традиционно «Дон Кихота» с детства читают как комедию о безобидном сумасшедшем старике. Однако испанская филология XX века задала этому прочтению неожиданный и страшный поворот.

После краха Испанской империи в 1898 году группа интеллектуалов начала искать в тексте тайный политический смысл. Философ Мигель де Унамуно посчитал книгу не пародией, а манифестом воли и героизма.

Он сформулировал ключевой принцип нового учения: «Принести себя в жертву славе, вместо того чтобы пожертвовать ею ради себя самого, вот в чем глубинная сущность кихотизма и корень героизма».

В интерпретации Унамуно Дон Кихот стал новым испанским Христом, а кихотизм - национальной религией, требовавшей жертвенности во имя идеи. Философ Хосе Ортега-и-Гассет развил эту мысль, увидев в герое внутреннюю установку целой нации, которой нужны подвиг и вера в иррациональный идеал.

Спустя 30 лет эта философия определит политический курс страны и будет написана кровью.

Сразу после гражданской войны в Испании Дон Кихот стал тотемом режима Франсиско Франко. Католический священник и идеолог режима Мануэль Гарсия Моренте в 1942 году заявил, что завоевание Америки было прямым продолжением порыва испанской души - такого же, какой двигал Дон Кихотом.

Роман Сервантеса читали не как текст, а как политическую программу: персонажа использовали как символ имперской экспансии.

В 1939 году новых членов Королевских академий приводили к присяге перед распятием, Евангелием и экземпляром «Дон Кихота», украшенным фалангистской символикой. Государство приравняло идальго к Богу, а его путь стал символом «освобождения» территорий.

Когда в ноябре 1942 года союзники высадились в Северной Африке и стало ясно, что Гитлер проигрывает, риторика сменилась мгновенно. Теперь Дон Кихот оказался непонятым странником, против которого ополчился весь мир, увидевший в нем агрессора, а не благородного рыцаря.

Один и тот же образ обслуживал сначала идею экспансии, а затем миф об «окруженной врагами» стране.

Современные испанские историки сходятся в главном: франкистское прочтение было возможно только при полном игнорировании текста. Если читать роман внимательно, Дон Кихот у Сервантеса - не благородный неудачник, а источник бед и насилия.

Он избивает погонщиков мулов, освобождает каторжников, которые в ответ забрасывают его камнями, разоряет постоялые дворы и калечит людей. Во имя книжного мифа о великой миссии он принес столько вреда реальным людям, что читатель неминуемо усомнится в его адекватности.

Литературовед Хосе Антонио Лопес Калье в своей работе разбивает образ идальго-идеалиста, показывая, что, взяв в руки копье, он не стал смелее или щедрее - он стал опаснее. Лорд Байрон однажды написал: «Дон Кихот - великая книга, которая убила великий народ», имея в виду, что осмеяние рыцарского идеала стоило Испании воли.

Если бы он дожил до 1930-х, то увидел бы второе крушение: реставрация мифа привела к диктатуре и репрессиям. Сервантес же просто хотел предупредить: опасна не утрата идеала, а попытка оживить архивный образ «великого прошлого» для политических задач.

Российская интеллигенция XIX века, начиная с Достоевского, увидела в Дон Кихоте архетип загадочной русской души: благородство, иррациональность, готовность верить в мифы вопреки очевидности. Достоевский в «Дневнике писателя» прямо называет историю идальго притчей о «русской судьбе».

Российские философы проделали тот же путь от осмысления образа к формату национального самосознания, что и испанские интеллектуалы, только на полвека раньше и без диктатуры на выходе.

Однако сегодняшние российские идеологи решили пройти этим путем до конца. Воскресив идею «Третьего Рима», они конструируют тот же концепт, что и их испанские коллеги 1930-х годов: государство-подвижник, окруженное врагами и непонятое миром, чья миссия важнее жизни.

Александр Дугин и Константин Малофеев не цитируют «Дон Кихота», но слово в слово повторяют набор лозунгов из речей философов времен Франко. История Испании их ничему не учит, а книгу Сервантеса они, вероятно, просто не читали.

Философ Ханна Арендт называла процесс подмены реальных фактов готовым мифом «дефактуализацией истории». Дистанция между героем и монстром невелика - как только политики начинают примерять миф к реальности, льется кровь.