Фатя Дзгоева выжила в Беслане и 22 года борется за жизнь вопреки всему

В среду Лана Хаткарова из Беслана прислала короткое видео, где ее племянница Фатя с алыми гвоздиками заходит в сгоревший зал первой школы, а следом пришло еще одно: Фатя пристально смотрит в объектив, и дальше идут ее детские фото, снятые до теракта, вместе с кадрами тяжелого взросления.

Вот мама Жанна обнимает крохотную забинтованную девочку на больничной койке, а вот Фатя уже сидит в инвалидной коляске и смеется. Про нее много писали и снимали - и мы, и другие издания.

1 сентября 2004 года десятилетняя Фатя вместе с восьмилетней сестрой Залиной оказалась в числе заложников в бесланской школе №1, а во время штурма 3 сентября Залина сгорела в спортзале. Фатя выжила, хотя получила ранения, которые многим тогда казались несовместимыми с жизнью: она пробыла в коме три недели, ростовские врачи собрали кости черепа из титановых пластин, однако все функции мозга вернуть не удалось, и после ранения она практически перестала расти, словно замерла в возрасте десятилетней девочки.

Сегодня Фате 32 года, она живет, видит мир и общается с ним - и это чудо. Она отлично помнит прошлое.

Походы в сгоревшую школу в первые дни сентября - ежегодный ритуал и для Фати, и для всего Беслана: с первого числа люди идут сюда с цветами, Фатя идет, приволакивая ногу, а третьего числа проходят официальные траурные мероприятия, где звучат речи, тикает метроном и в небо выпускают шары.

После 2004 года родители погибших детей много лет устраивали вахту памяти в стенах школы - они сидели в том самом спортзале 52 часа, ровно столько, сколько длился захват, и пытались не дать себе и стране забыть о случившемся, напомнить о правде, которую выяснили сами, но которую государство стыдливо не признало.

Годами через митинги, пикеты и иски в Европейский суд они пытались сделать эту правду общеизвестной, а государство, наоборот, пыталось ее затоптать. В начале 2010-х родительская вахта проходила уже под мощным присмотром ФСБ: к самым заметным участницам домой приходили сотрудники, проводили беседы и устраивали мелкие неприятности по административному кодексу. Теперь эта вахта не проводится - она просто невообразима в нынешних условиях.

Первой школы больше нет, вместо нее работает Международный культурно-патриотический центр профилактики терроризма «Беслан. Школа № 1» - иммерсивный музей с мультимедийными компонентами. Бесланская трагедия музеефицирована.

Про Беслан забыли. Даже мы в редакции на планерке не вспомнили про него, хотя он так надежно вплетен в наш кор, а в самой Осетии этот трагический день уже не сильно более трагический, чем соседние даты в календаре. Так устроена психика: она не терпит бесконечного страдания, и в какой-то момент выбивает пробки, чтобы напряжение не сожгло душевные микросхемы.

Родители погибших годами охраняют в себе священную боль, по знаковым датам сдирая корку с раны, но даже в их жизни, часто посвященной одной только памяти, потихоньку прорастает действительность. Что уж говорить про всех, кого Беслан напрямую не коснулся: мы обсуждаем премьеру «Колобка» и сборы детей в школу, стоим в очереди за бензином, удивляемся ценам и новым прилетам.

Правда Беслана известна и забыта, он давно уже не болит так, как в первые годы: сначала выцвел до цвета сепии, потом затуманился, а теперь бережно упакован в коробочку и убран подальше - вместе с правдой, из которой страна так и не сделала выводов. Хотя государство как бы говорит: деньги и квартиры пострадавшим раздали, музей отстроили, а той же Фате по федеральной программе с прошлого года выделяется два миллиона рублей в год на лечение - мало, что ли?

Вообще говоря, мало. Шунт, вставленный в Фатин мозг и регулирующий давление, постоянно надо обслуживать и поднастраивать под ее меняющееся состояние и под страшные эпи-приступы, которые появляются внезапно и делают жизнь невыносимой от боли. Шунт стоит хороший, немецкий: российские врачи тоже готовы были поставить, но без гарантий, что Фатя выживет, поэтому ставили его в те времена, когда словосочетание «наши европейские партнеры» еще воспринималось буквально.

Каждый год Фате надо летать в Берлин, в клинику «Шарите», чтобы там подкручивать и поднастраивать этот шунт, и прежде это было нелегко из-за денег, но теперь каждая поездка превращается в настоящий челлендж по покорению Европы. В этом году 24 апреля Лана прилетела в Москву подавать документы на визы за себя и за Фатю по доверенности, однако выяснилось, что отпечатки пальцев, сданные в прошлом году, стали нечитаемыми и надо пересдавать - то есть Фате пришлось лететь из Беслана в Москву.

Шумные, душные, многолюдные аэропорты, многочасовые задержки из-за беспилотной опасности, и посреди всего этого - девочка-инвалид с постоянными болезненными приступами, которой нужно добраться до Германии, чтобы подкрутить этот шунт. В визовом центре разводят руками: «По-другому никак» - и так же разводят руками друзья, к которым мы всякий раз обращаемся с просьбой в индивидуальном порядке снизить для Фати требования европейской бюрократии.

В прежней действительности можно было бы возмутиться: что же вы, господа европейцы, не отделяете зерна от плевел, но теперь никакой нормальности нет. И храбрая Лана через жару, через усталую раздраженную толпу, через объявления о налете дронов тащит Фатю в Москву сдавать отпечатки, а потом везет обратно, но не унывает: «Паспорта, правда, пока не готовы, но это ничего».

Позже она пишет уже из Германии: «У нас прогрессируют эпи-приступы. Есть ли кто-то еще, кто бы помог, чтобы нам ухватить еще чуток реабилитации?». Мы рассылаем учтивые письма всем, кто прежде выражал намерение помогать, и они остаются без ответа, но Лана и тут не грустит: «Всё в порядке у нас. Лечение, реабилитация… Реабилитации мы ухватили, правда, не очень много, но…».

Тех двух миллионов, что с прошлого года выделяет государство, конечно, не хватает: счет германской клиники на обследование составил 13 тысяч евро, а на реабилитацию, которой Фатя в этот раз «ухватила не очень много», - еще 20 тысяч. Больше миллиона рублей семье теперь придется искать самостоятельно, да и госпрограмма с двумя миллионами не бесконечна, а рассчитана только до 2030 года - как будто после этого Фатя абсолютно выздоровеет.

Даже спустя столько лет находятся те, кто поддерживает Фатю и ее семью, дает деньги на лечение, хотя чего только не было за эти годы: телемарафоны, обращения к партиям и богатым людям. Времена сейчас у всех непростые, и то, что у благотворителей падает энтузиазм, легко понять: наш мозг ориентирован на подкрепление, а подкрепление - это достижение зримого результата, но в случае с Фатей всё очень сложно. Многих из тех, кто помогает, накрывает ощущение бессилия и бессмысленности усилий, хотя это не так - именно эта помощь позволяет Фате на время выныривать из моря бесконечной боли, а вместе с ней и ее семье.

В психологии есть феномен «утрата без потери», который описывает состояние матерей, у которых ребенок родился инвалидом, в сравнении с эмоциями матерей, похоронивших ребенка. Вторые оказываются в психологически более выигрышном состоянии, как бы чудовищно это ни звучало: смерть окончательна и бесповоротна, она не дает ложных надежд и постепенно успокаивает материнскую биохимию. Но когда твой ребенок - инвалид, тебя годами не отпускает звериная страсть к этому беззащитному детенышу, а похоронить, оплакать и отпустить своего несбывшегося ребенка ты не можешь.

В случае с Фатей всё еще страшнее, потому что до 3 сентября 2004 года она была абсолютно обычной девочкой, которую ждала самая обычная судьба, и сравнение с несбывшимся для ее родных зримо - они уже успели заглянуть в то «неслучившееся». В этом аду Фатя и ее семья варятся вот уже 22 года.

И всё же Фатя живет: со своими приступами, со своим немецким шунтом, сквозь ковидные ограничения, визовые запреты, вопреки всем законам природы - живет и всем нам напоминает о том, что случилось в Беслане 1-3 сентября 2004 года, о том, какое историческое, даже пророческое значение это имеет для России. Думаю, вселенная неспроста оставляет эту дверь в прошлое приоткрытой.