Гоголь, цензура и «капитан Копейкин»: почему история о ветеране-разбойнике пугает власть спустя 200 лет

В 10-й главе «Мертвых душ» почтмейстер рассказывает чиновникам историю капитана Копейкина - ветерана войны 1812 года, которому под Лейпцигом или Красным оторвало руку и ногу. Оставшись без средств, он отправляется в Петербург просить монаршей милости, поскольку «тогда еще не сделано было насчет раненых никаких, знаете, эдаких распоряжений». Столица потрясает его великолепием и дороговизной, а заработать на жизнь безрукому и безногому человеку, умеющему только воевать, нечем.

Капитан приходит к министру просить пенсион. Тот живет в роскоши: «драгоценные марморы» на стенах, швейцар «смотрит генералиссимусом». Прождав четыре часа, Копейкин слышит лишь «понаведайтесь на днях». Воодушевленный обещанием, он идет в трактир, заказывает котлетку с каперсами, пулярку с финтерлеями, бутылку вина, а вечером отправляется в театр - чуть даже не соблазнился «стройной англичанкой», но решил отложить такую роскошь до получения пенсиона.

Через несколько дней он снова у министра - и снова слышит, что надо ждать возвращения государя из заграничного похода. Но ждать капитану не на что: «То, бывало, едал щи, говядины кусок, а теперь в лавочке возьмет какую-нибудь селедку или огурец соленый да хлеба на два гроша». Петербург дразнит его громадными арбузами и семгой. В третий визит Копейкин заявляет, что не сойдет с места, пока дело не решится. Министр в ответ приказывает фельдъегерю препроводить его на место жительства за казенный счет. По дороге капитан размышляет: министр предложил самому изыскать средства для пропитания - что ж, он их изыщет. Через два месяца в рязанских лесах появляется шайка разбойников, атаманом которой, по словам почтмейстера, был «не кто другой».

Цензор Александр Никитенко запретил повесть сразу: в ней в отрицательном ключе изображалось государство и его важнейшие должностные лица. Гоголь был готов на уступки - убрал министра, слово «превосходительство», даже сделал Копейкина не голодающим ветераном, а человеком, неумеренным в жажде наслаждений, чтобы всем стало ясно: тот «сам причиной своих поступков». Он даже соглашался сменить фамилию на Пяткин, если цензуру пугает Копейкин - в народе бытовала песня о «воре Копейкине», известном разбойнике. В черновой редакции говорилось: «Всё это привыкло, знаете, к распускной жизни, всякому жизнь - копейка, забубенная везде жизнь, хоть трава не расти».

В подцензурном варианте Гоголь старательно изображал капитана рабом низменных страстей: он буйного нрава, побывал на гауптвахтах и под арестом, скромным пособием не удовлетворен, требует котлетку, французское вино и театр. Но главное осталось: ощущение мертвящей пустоты там, где Копейкин рассчитывает на человеческое участие, и его отчаянная готовность добывать средства к пропитанию самостоятельно. В черновиках он и вовсе становился своеобразным Робин Гудом - грабил только казенное: «как только какой-нибудь фураж казенный, провиянт или деньги… всё носит, так сказать, имя казенное, спуску никакого». Копейкин мстил государству, а потом сбегал в Америку и оттуда писал письмо государю, объясняя, почему стал разбойником, и просил заботиться об инвалидах.

Благородных разбойников в литературе к тому времени было уже много - от шиллеровского Карла Моора до пушкинского Дубровского. Стать благородным разбойником - это способ самостоятельно вершить справедливость в обществе, где не остается надежды доказать свою правоту. Дубровский становится разбойником, потому что оскорблен не только Троекуровым, но и государственным правосудием. Бунтуют те, кому больше ничего не осталось, кому жизнь - копейка. Однако не всякий грабеж - бунт и месть. Иногда это просто желание котлетки и французского вина, как в подцензурной редакции, что одновременно размывает гоголевский посыл и приближает повесть к нашим дням. Капитан Копейкин перестает быть однозначным: он уже не просто обиженный властью герой войны, а человек несдержанный, вспыльчивый, склонный к излишествам, что никак не отменяет государственных обязательств перед ним.

История возвращения героя с войны не нова. Одиссей после десяти лет войны и десяти лет странствий готовит кровавый пир для женихов, разорявших его дом. Шекспировский Кориолан, настоящая боевая машина, неспособен жить по гражданским законам. Двадцатый век дал целую плеяду авторов, пытавшихся осмыслить судьбы военного поколения после войны, - от Ремарка, Фолкнера и Хемингуэя до Светланы Алексиевич. Демобилизованные глубоко травмированы, неспособны доверять никому, кроме боевых товарищей, и пребывают в постоянном конфликте с послевоенным обществом, которое занято своей «распускной жизнью», если говорить по-гоголевски. Цивилизация для них - «огромная башня лицемерия», как писал Дос Пассос.

Было бы натяжкой придавать капитану Копейкину сходство с «потерянным поколением». Дай ему пенсион - и никуда он не потеряется, несмотря на увечье. Он мыслит просто и рационально: денег нет, а есть хочется. Государство призвало на опасную службу, а помогать справляться с последствиями не хочет. Жить как-то надо, оружием владею - остается разбой. Та же ясная логика XIX века толкала девушек на панель, и писатели видели в них уже не воплощение безнравственности, а мучениц социального строя.

Один Копейкин может возглавить разбойничью шайку, а миллионы копейкиных начинают менять историю. Работы современных историков - Орландо Файджеса, Джошуа Санборна, Бориса Колоницкого - рисуют картину предреволюционной России как милитаризованного, пронизанного насилием общества. Миллионы людей научились обращаться с оружием и убивать. Война обессмыслилась, военная дисциплина разрушилась, и по стране пошли миллионы вчерашних солдат - не демобилизованных, а самовольно ушедших с фронта. У них было оружие, они были полны ненависти, их можно было легко организовать, и любая политическая сила могла быстро создать свое вооруженное формирование. Фронтовики стали главным ресурсом для всех сторон конфликта. Гражданская война оказалась психологически возможной после четырех лет мировой: насилие перестало казаться чем-то невообразимым, а братоубийство и отцеубийство - грехом, от которого небо должно упасть на землю.